Ветхий, дрожащий под напором ветра заборчик возник внезапно. Это был угол тына; если бы взяли правее, то прошли бы мимо, не заметив. Ощупью добрались до ворот, изо всех сил начали орать и греметь железным кольцом в тес.

Наконец ворота распахнулись, отбросив в сторону человека в долгополом тулупе. Въехали во двор, втроем еле заперли ворота. В снежной кутерьме смутно виднелись колодезный журавль и низкая изба.

В сенях трясли полушубками, сбивали голиком снег с валенок. Человек, встретивший их, посветил лучиной, потом сбросил тулуп и малахай — оказалась баба с остроскулым суровым ликом.

— Входите! — отворила дверь в избу.

Чадно, дымно. В светце потрескивает лучина, угли в трубочку скручиваются — к морозу, — шипят, падая в ведро с водой. Вместо потолка серыми волнами колышется печной дым, ест глаза — какая там тяга в пургу, все в обрат тащит. Прямо на полу, на овчине, натянув на носы лоскутное одеяло, блестят глазенками пятеро ребятишек, похоже погодки. Под божницей на лавке надрывно кашляет костистый с впалыми щеками нестарый еще мужик.

Нил отодрал с усов и бороды сосульки, не глядя на образа, перекрестился, будто паутину смахнул.

— Здорово живете, хозяева!

Мужик под образами медленно повернул к нему исхудавшее лицо, долго всматривался, потом тихо сказал:

— Хрещеные, а бога не поминаете.

— Аза что его поминать-то? — усмехнулся Нил. — Бог мил тому, у кого много всего в дому.

Хозяйка исподлобья глянула строгим взором, отошла к прялке:

— На жратву не надейтесь — сами голодаем.

— Вижу, хреновая у вас житуха, — согласился Нил.

— А ты не зубоскаль, — опять строго сказала хозяйка, — выискался шпынь.

— Вы кто — лихие? — спросил из угла мужик.

Нил быстро ответил:

— Не боись, худа не сотворим. Переждем пургу да уйдем — вот и весь сказ.

Мужик опустил голову на тощую подушку в алой наволочке, хрипло вздохнул:

— Ждите…

Трещала лучина, кашлял хозяин, под одеялом вертелись чада, изредка попискивая. Безостановочно крутилось в пальцах у женки веретено. Печка протопилась, и дым потихоньку уносило наружу.

— Сколь же земли у вас? — спросил Нил, расстилая на полу у дверей полушубок.

Не оборачиваясь, женка ответила:

— А тебе зачем знать?

— Просто так. Четь, что ли?

— Четь[133].

Нил уселся на разостланный полушубок, кряхтя, стал стаскивать валенок.

— Тягло монастырю, верно, боле рубля в год платите?

— Платим, что делать, — вздохнула хозяйка, — платим и с голоду мрем. Дани да оброку осьмнадцать алтын, сошных денег и за городовое, и за острожное дело, и за подводы — осмь алтын да две деньги. Стрелецкий хлеб натурой отдаем, а свои дети тощают — кожа да кости. Еще доводчику отдай по две деньги ни за что ни про что на Велик день да на Петров день, а в Рождество — аж четыре деньги. Где ж их напасешься, денег-то…

Нил наконец устроился: на одну полу прилег, другой накрылся, воротник — под голову. Бориска, глядя на него, сделал все так же, но не столь ловко. Пока он возился с полушубком, Нил переговаривался с бабой:

— Хозяин-то надорвался, никак?

— Связался с рыбной ловлей. В студеной воде забор колил, а опосля слег, которую неделю не встает, — хозяйка ладонью вытерла глаза, высморкалась в подол. — Ох, горе горькое!.. А рыбы-то — будь она неладна! монастырь две доли берет, а мужику всего одна остается…

— Да уж такое оно, тягло-то, — пробормотал Нил, — и кровь и соки из человека сосет. Черносошным-то государевым крестьянам еще хужей приходится. Взять бы того, кто все эти подати выдумал и людей закабалил, да башкой о пень…

— Страшно ты говоришь, — прошептал Бориска. — Слыхал я, что сие в соборном Уложении записано, а писали его бояре, царь да патриарх. Кого же ты хочешь о пень головой?

— А ты погляди на этих зайчат, — в голосе Нила зазвучала злоба, — в чем они провинились перед боярами, что должны сидеть голодом в дрянной избе?! Не ведаешь. То-то!..

К ночи метель не утихла, а наоборот — разбушевалась вовсю. Бориска, лежа с Нилом у порога, слушал, как воет на чердаке вьюга, стучит по бычьему пузырю в окошке снежная крупа. Беспокойно ворочались под лоскутным одеялом и посапывали ребятишки, в трескучем кашле заходился хозяин. В избе в темноте хозяйничали тараканы, падали сверху на лицо. Бориске спать не хотелось.

— Нил, — прошептал он, — а, Нил! Ты почто не похотел назвать себя.

Стефанов долго не отвечал, но Бориска чувствовал, что тот не спит.

— Что же мне свое имя на каждом углу орать? — отозвался наконец Нил.

— Мужик усомнился, подумал — лихие мы.

— Леший с ним, пущай думает…

— Нехорошо как-то, не по-людски.

Нил резко повернулся к Бориске лицом:

— На тебе крови ничьей нет?

Перед глазами у Бориски встали вологодская дорога белой ночью, разбойники с рогатинами, драка и человек, которому разнес он голову ударом самопала…

Нил понял его молчание по-своему:

— Стало быть, никто тебя не ищет. Кому ты нужен? Вот коли меня поймают, то уж мне верно не жить. Хочешь знать, как помрет Нил Стефанов?.. Будут на мне в тот день лишь рубаха да портки, на запястьях — цепи тяжелые, под ногами — досочки тесовые. Чужие руки сорвут с меня рубаху, схватят за плечи, поставят на колени перед чурбаном дубовым. Тот чурбан кровью залит, волосами облеплен, и смрадно от него. Положат мою голову на чурбан да взмахнут вострым топором. Тут мне и конец.

Бориска про себя подумал: «Наговаривает страстей на ночь». Вслух сказал:

— За что ж тебя этак?

— За дело, — после некоторого молчания проговорил Нил. — Был я крепок за воеводой Мещериновым Иваном Алексеичем. Ох и зверюга он — не приведи господь! А приказчик у него был и вовсе аспид да к тому же еще и дурак. Драл нашего брата за любую вину, а то и совсем безвинно, прихоти ради. Зад оголят, на козел вздынут и давай греть почем зря. Терпели… Думали, так и надо, на то и господин, чтобы мужику вгонять ум через задницу. Однако лопнуло терпенье, когда отнял он у меня все подчистую — хоть ложись в домовину и помирай. Словом, вышиб я из него дух и ушел. Но тут беда приключилась другая. Как отправился подкарауливать приказчика, оставил бабу свою с детьми на лесной опушке, а вернулся — нет никого. Как чумовой, по лесу носился, искал… Где там! Проклял я все на свете и пошел куда глаза глядят. Случай свел с дровенщиками, которые бродили по заработки, — так и в Колежме очутился. Чуешь теперь? — Нил глубоко вздохнул: — Словно ношу тяжкую с плеч уронил. Тебе открылся, потому как доверяю. Понял?

— Как не понять. А дальше как мыслишь?

— Дальше-то… Дровенщики — ребята бравые, всего навидались. Думаешь, зачем на палочках бьемся?.. То-то. Людям это потеха, а нам: седни палочки, завтра — топоры да сабли.

«Отчаянный мужик Нил, но не туда забрел. Ему бы на Дон. Там, говорят, казаки чуть что за сабли хватаются. А поморы к воровству не привычны. Вон мужик в кашле заходится, можно сказать, одной ногой в могиле стоит, а разве поднимет он топор на хозяев… С другой стороны, конечно, какая уж у него жизнь, коли в доме пусто, как в кузнечном меху… Но бога боятся люди».

— Задумал ты, Нил, лихо, — молвил Бориска, — да ведь сила солому ломит.

— Мы и есть сила. Нашего брата, крестьянина, куда больше, чем боярского да дворянского отродья. Вот мы и будем ломить… Ну ладно, спать надо. Утро вечера мудренее. Спи.

Но Бориску уже разобрало любопытство кого все-таки собирается воевать Стефанов?

— Погоди. Сказал ты насчет бояр, дворян. А купцы, а гости, а с царем как быть?

— С царем… Без царя, брат, худо. Слыхал я от одного книжного человека, что лет с десяток назад аглицкие люди своего царя Карлуса до смерти убили. Ну и началась там у них всякая гиль, пошло все вкривь да вкось, и до того они дожили, что выбрали нового царя… Это у аглицких людей, которые все одно что нехристи: бороду бреют и бесовское питье кофею — пьют. А русскому мужику без царя не жить. Ну, ежели он худ, посадить другого, а иначе нельзя, иначе никогда и не было… Ну будет тебе. Спи!