В последний рывок лось вложил весь остаток сил — и выбросился на твердое место. В изнеможении рухнул он на колени, из ноздрей хлестнули темные струи крови.

Африкан, доселе равнодушно наблюдавший поединок животного с болотом, прислонил к дереву ружье, вытащил кинжал и вразвалку направился к лосю. Увидев приближающегося человека, зверь поднял морду, и в глазах у него загорелась злоба. Он поднялся, шатаясь, нагнул массивную голову и шагнул навстречу охотнику. Африкан в нерешительности остановился. Опытный зверобой знал, насколько опасен загнанный сохатый, а ружье осталось у дерева, около которого стоял сын. «Федька, — крикнул он, — стреляй лося! Стреляй, сукин сын!» Феофан поднял тяжелую кремневую пищаль, сыпанул на полку порох. Отец медленно отступал перед сохатым, силы которого, казалось, не убывали, а, наоборот, росли с каждой секундой. Феофан тщательно выцеливал зверя, надеясь поразить его с одного выстрела.

И вдруг в голову ему неожиданно пришла совершенно шальная мысль. Он переместил ствол правее, и когда мушка закрыла отцовскую шею, нажал спусковой крючок…

Дальше все было как во сне… Милка с топором в руках, горящие ненавистью глаза ее, поиски денег, которые сумел где-то припрятать отец, постыдное бегство из дому…

Отцеубийство не давало покоя, каждый день он ждал возмездия за совершенный грех. Наконец решил уйти в монастырь, дабы искупить вину перед господом. Но неистребимым осталось неутоленное желание овладеть девкой, бывшей невестой покойного родителя. И вот сейчас, когда архимандрит Варфоломей, памятуя о старательности ученика, отправил его приказчиком в одно из богатых усолий, он, встретив Милку, увидел в этом волю рока…

От келаря он узнал, что Милка ныне мужняя жена и у нее есть хромой сын, а муж служит монастырю в дровенщиках и сейчас далеко, зовется Бориской… Да, должно быть, это тот самый Бориска, брат Корнея, который повез челобитную в Москву — недаром на груди у него была Милкина ладанка. Значит, жив остался, не сгинул, не попался в руки палачей.

Феофан жаждал мести. За что? Он и сам бы не смог на это ответить. Ему не терпелось мстить за свои неудачи в жизни, которые он приписывал кому угодно, только не себе. Сегодня, в эту лунную ночь, он свершит задуманное. Если Милка откажет и на этот раз, он опорочит ее, он сделает все, чтобы очернить ее имя.

…В доме было тихо. Сняв сапоги, Феофан на цыпочках прошел в сени и осторожно тронул дверь, ведущую в подклет. Скрип петель прозвучал как гром небесный. Феофан замер, готовый шмыгнуть обратно. Так простоял он в неподвижности, затаив дыхание, еще некоторое время.

Из чуланов доносился храп обитателей. Где-то в темноте возились и пищали крысы, и Феофан боязливо переступил босыми ногами — крыс и мышей он боялся с детства.

Мелкими шажками двинулся он в людскую, тихо ощупывая и считая про себя двери чуланов. Вот наконец пятая дверца. На минуту он остановился, сдерживая дыхание, затем проскользнул внутрь. Где же топчан, на котором спит Милка? Или, может статься, рядом с ней сын? А, была не была…

Пальцы коснулись грядки топчана, пробежали по чему-то ворсистому очевидно, это было одеяло — и вдруг зарылись в ворох волос.

— Кто? Кто тут? — спросил Милкин голос, и Феофан прямо на этот голос сунул ладонь, зажал ей рот. Милка забилась — он даже не ожидал, что баба может быть такой сильной. Одной рукой он скинул одеяло, и пальцы сразу же ощутили горячее женское тело.

— Маманя! — разрезал ночную тишину детский крик. — Маманя, я боюсь! Где ты, маманя?

Этот крик словно удвоил Милкины силы. Одним рывком она освободилась от ладони, зажимавшей ей рот, а потом пружинистым толчком отбросила Феофана к двери. Тот не удержался на ногах и вывалился наружу.

Громко плакал Степушка. В соседних чуланах загремело, затопало. Феофан, ничего не соображая, ринулся в сторону, налетел впотьмах на стену аж искры из глаз посыпались. Вспыхнул свет, и он увидел, что находится далеко от входной двери и стоят перед ним бабы и мужики в исподнем и с любопытством его рассматривают.

— Вот… заблудился малость, — скривил губы чернец в дурацкой ухмылке, — не обвык еще.

Почему-то он был твердо уверен, что Милка не выйдет из своего чулана, и потому хотел спросить, где тут можно справить малую нужду, но перед ним появилась Милка, простоволосая, державшая на руках бьющегося в плаче мальчика. Подойдя вплотную к чернецу, она некоторое время в упор глядела в его бегающие водянистые глаза. И опять Феофан струсил, снова испугался он разъяренной бабы.

— Убирайся, кобель! — проговорила Милка. — Вон отсюда, падаль паршивая!

И Феофан побежал, проклиная собственную неосторожность, гадину Милку, дураков работников, высыпавших из чуланов. Кровь бросилась в лицо, стучала в висках, и казалось, что вот-вот она, клокочущая, как кипяток, брызнет из глаз…

Степушка заходился в плаче.

Жена кривого Аверки, дородная бабища, распоряжалась, точно воевода на поле боя:

— Милка, давай скоре ковшик, готовь чисту сорочку!

Принеся уголек из печи, она вздула его, бросила в ковшик, налила туда чистой воды, потом набрала ее полный рот и неожиданно спрыснула лицо мальчика. Степушка замолчал, а она, умывая его оставшейся водой, приговаривала:

— От встречного-поперечного, от лихого человека помилуй, господи, раба твоего Степана! От черного человека, от рыжего, завидливого, угодливого, от серого глаза, от карего глаза, от синего глаза, от черного глаза… Соломонида-бабушка, христоправушка, Христа мыла, правила, нам окатышки оставила!.. Запираю приговор тридевяти тремя замками, тридевяти тремя ключами… Слово мое крепко! Аминь…

Взяв у Милки чистую сорочку, изнанкой обтерла лицо Степушке, передала притихшего мальчонку матери.

— А ты чего встал как пень! — Грозно глянула она на мужа. — Собирайся тотчас да езжай в плавежну избу. Скажешь: новой приказчик к мужней бабе пристал. Уж я этих приказчиков знаю: не отступятся, покуда своего не добьются.

— Так-таки и знашь? — съязвил Аверка.

— Поезжай, говорят! — и жена треснула мужа могутным кулаком промеж лопаток.

На утро невыспавшийся и злой Феофан просматривал в братской келье кабальные записи, которые по одной передавал ему Дмитрий Сувотин. Старец сидел в своем кресле, ссутулившись, то и дело хватался за поясницу. За его спиной, хитро ухмыляясь, стоял дьячок Лазарка и делал отметки в толстой тетради. У окна пристроился и от нечего делать ловил мух слуга, конопатый парнюга с тупым взглядом бельмастых глаз.

За стеной простучала копытами, заржала лошадь.

— Принесла кого-то нелегкая, — заметил Лазарка.

Ступени крыльца заскрипели под тяжелыми шагами, обитая войлоком дверь с визгом распахнулась, и на пороге объявился Бориска, следом за ним — Нил. Сзади виднелось бледное лицо Милки.

— Который? — спросил у нее Бориска.

Она молча показала на Феофана.

— А-а, старый знакомый, — проговорил Бориска и не торопясь приблизился к новому приказчику.

Феофан нагнул голову и, глядя исподлобья, угрожающе сказал:

— По какому праву врываешься в братскую келью без спросу?

Бориска сгреб его за подрясник на груди, приподнял с лавки:

— А по какому праву ты, сукин сын, по ночам к чужим бабам таскаешься?

— Отпусти! — Феофан рванулся, но не тут-то было, крепко держали его поморские руки. — Эй, люди, хватайте татя!

— Я тебе сейчас покажу «татя»! — Бориска выволок приказчика из-за стола и потащил в сени.

Феофан сучил ногами, хрипел:

— Помогите же, черти!

Старец Сувотин глядел в окно безучастным взглядом, тихо покряхтывая, усиленно тер поясницу. Дьячок Лазарка застыл с раскрытым ртом, с пера капнули и растеклись по странице жирной кляксой чернила. Вскочил было с места слуга, но на пути встал Нил, подбоченился, посмеиваясь. Тем временем, протащив Феофана через сени, Бориска приподнял его и вдарил ядреным кулачищем в грудь. Приказчик пролетел через входные двери, врезался в дощатые перила крыльца, проломил их и с грохотом рухнул на землю. Соскочив следом за ним, не давая прийти в себя, Бориска встряхнул его, поставил на ноги и от души приложился к монашеской скуле — Феофан покатился как бревно.