— Не валяй дурака! — повысил голос архимандрит. — Хорошо знаешь, о чем речь идет. Челобитную на меня кто писал?

— Какую челобитную, о чем ты, владыка? Не уразумею я что-то. — Герасим сделал обиженное лицо.

— Дай-ка сюда челобитную-то, брат Савватий, — архимандрит протянул руку, и келарь подал ему два листа бумаги, исписанных мелким почерком.

— Ай-ай-ай, Герасим, — укоризненно покачал головой настоятель, — а ведь рука-то твоя.

Фирсов в волнении опорожнил ковшичек, обтер пегую бороду, прикрыл один глаз.

— Как же получается, Герасим? Хлеб мой ешь и на меня же брешешь.

— Бес попутал, владыка, — пробормотал старец. Хмель начал выходить у него из головы. Челобитную и в самом деле писал он под диктовку чернецов Корнея, Феоктиста и других монахов, недовольных архимандритом. Но каким образом оказалась она у келаря? Наверное, попался изветчик…

— И кто же этот бес, как звать его? — ехидно улыбаясь, спросил настоятель.

— Да рази ж у бесей имена есть, — Герасим решил не сдаваться, — бес как бес, с рогами…

— Значит, сам по своей воле… Ну, не хочешь говорить, не надо, согласился настоятель, — про тех бесей нам известно. А ведомо ли тебе, что полагается за поклеп на архимандрита?

Фирсов вздохнул.

— Не первый день в обители.

— Верно. И не раз бит бывал.

— Было такое, владыка, было.

— И сызнова быть может.

Фирсов сидел как в воду опущенный. Внутренне он уже смирился с тем, что опять его станут драть «на козле». Он мог бы в конце концов спастись от наказания, выдав главных составителей челобитной, но почему-то ему не хотелось этого делать, не хотелось доставить архимандриту удовольствие лишний раз поиздеваться над людьми. И без того всяких притеснений от него довольно в монастыре. Никто не просил Фирсова писать челобитную, сам вызвался. Пускай уж одного плетьми дерут…

— Послушай, Герасим, — настоятель нагнулся к нему через стол, — не хочется мне наказывать тебя. Ведь ты — соборный старец, а соборные старцы мне дороги. Я ценю тебя и хочу, чтобы ты стал моим ближайшим советником. Закинь гилевать, Герасим, помогай мне и станешь жить, ни в чем не нуждаясь. Ты уже в годах, и надобен тебе покой, а со мной будет житье нехлопотное. Скажи «да» — и тотчас уничтожу я эту окаянную челобитную, и ничего дурного меж нами не станется.

Фирсов устало подпер голову кулаками. Так вот зачем позвал его сюда архимандрит!.. Не выгорело у владыки с сопляками, решил на свою сторону старцев привлечь. Сначала помыкал, а ныне нужду возымел в них. «Худы твои дела, архимандрит, ой как худы! И всем вам скоро будет крышка, ибо слабы вы духовно. Прижмут вас государь, и патриарх, и всесвятейший собор вкупе. Больно уж гнилая голова у обители, не чета покойному Илье».

Подняв голову, Фирсов глянул в упор на отца Варфоломея.

— За хлеб-соль благодарствую, владыка. А коли нужен тебе мой совет, слушай: пока не поздно, не ершись ты перед духовной и светской властью и приступай-ко служить по новым служебникам. Тогда и поддержку патриарха получишь, и с врагами своими управишься. Вот тебе и весь мой сказ.

Архимандрит откинулся на спинку кресла, закрыл глаза, но закричали келарь и казначей:

— Вор! Измену затеваешь!

Абрютин, дрожа грузным телом, будто выплевывал ругательства, ему вторил Варсонофий.

Архимандрит, словно очнувшись от глубокого сна, выкатил налитые кровью глаза, стукнул кулаком по столу.

— Заткнитесь!

Старцы притихли и только бросали на Фирсова гневные взгляды.

— Нет, Герасим, ты не вор, — тихо сказал настоятель, — ты самый обычный тать. Ты позарился на часы старца Боголепа и украл их.

— Ложь! — Герасим попытался разыграть возмущение, но архимандрит отмахнулся от него.

— Брат Варсонофий! — обратился он к казначею.

Варсонофий суетливо поставил на стол шкатулку, открыл ее и вытащил оттуда часы Боголепа.

Герасим молча глядел на них, вытаращив глаза.

— Теперь что скажешь, соборный старец Герасим Фирсов? — сказал архимандрит. — Часы изъяты у тебя в келье при свидетелях.

Хмель окончательно вылетел из головы несчастного Фирсова. Он понял, что это конец. Архимандрит отплатил ему сторицей.

— Так-то, Герасим. Не похотел служить у меня, придется обретаться в рядовой братии до конца дней своих. И выгоню я тебя из собора не как врага своего, а как разбойника, крадущего у ближних своих. Брат Савватий, читай приговор.

Келарь тяжело поднялся, развернул столбец бумаги и, щуря медвежьи глазки, толстым голосом стал читать соборный приговор.

У Герасима уши словно ватой заложило, в висках гулко стучала кровь. Он медленно встал и уже стоя выслушал последние слова приговора.

— «…и впредь нам, соборным старцам, с Герасимом Фирсовым за татиные дела его у монастырских дел быть нельзя».

Герасим покачнулся, но тут же взял себя в руки, наметил одну половицу и двинулся по ней к выходу. Его едва не сшибли дверью. В покои ворвался монах в забрызганных грязью сапогах и подряснике. Разлетевшись, монах с ходу грохнулся в ноги владыке.

— Отец архимандрит, в обитель прибыл стольник государев, привез грамоту, требует осмотра и проверки казенных палат…

Герасим выбрался на крыльцо. Низкое багровое солнце высвечивало верхушки деревьев, с озера веяло свежестью: белая ночь властвовала над Соловками.

Бурча под нос, из покоев вывалился казначей Варсонофий, кое-как сполз с крыльца, забрался в колымагу — поехал принимать царского посланца.

Мимо Герасима, похохатывая, проходили в избу хмельные молодцы из архимандритовой своры, оставляли на ступеньках грязные следы.

«Ну, вот и все, тебе и в самом деле пора на покой, Герасим», — подумал Фирсов и направился по размытой весенним дождем дороге к монастырю.

С тяжелым сердцем уезжал архимандрит Варфоломей в Москву на святейший собор. Сопровождали его лишь самые близкие люди, да и тех осталось немного. А число врагов росло не по дням, а по часам. Думал — уберет Фирсова, другие устрашатся, бросят противиться. Однако все получилось наоборот. Стали сочувствовать мошеннику, и уж совсем неожиданно на защиту его встал уставщик Геронтий. Отмежевался от настоятеля, забыл, как спас его архимандрит от наказания, смирив других, и оказался ныне златоуст в стане врагов. Все четче представлялась главная фигура, главный враг — Никанор. «Ну погоди, святоша, будет и о тебе на Москве сказка!»

Глубоко запали в душу слова Герасима: «Не иди поперек власти духовной и светской, служи по новому обряду и избавишься от врагов своих…» Что же делать? Что делать? «Господи, наставь меня на решимость, да не в суд или в осуждение будет мне причащение святых тайн твоих…»

Церковный собор в Москве развеял все сомнения Варфоломея. Перед ним не было даже выбора. Он должен был отречься от старого обряда, иначе его ожидало заключение и другом монастыре. Так требовали князья церкви, и соловецкий архимандрит Варфоломей раскаялся на церковном соборе[152], и вместе с ним — все его спутники.

Вызванный в Москву по доносу архимандрита Герасим Фирсов тоже вынужден был покаяться, и его отправили на жительство в Волоколамский монастырь.

Теплым июльским утром с колокольни Никольской церкви внезапно ударил набат. Такое бывало не часто: сполох били, когда на острове случался пожар. Но в то утро не видно было ни дымных хвостов, ни языков пламени. А колокол звенел, и частые звуки его сливались в один тревожный и жуткий гул.

В Спасо-Преображенском соборе готовились к заутрене, и богомольцы, смешавшись с монахами, повалили из храма. Бросая дела, спешили на монастырский двор трудники и работные люди. Ошалев от колокольного звона и людской беготни, испуганно ржали лошади у коновязей, бились и рвали уздечки. Народ стекался к паперти собора, извечному месту всяких сборищ.

В притворе храма появился, колыхая чревом, келарь Савватий Абрютин. Расправив на жирной груди пышную белую бороду, он обратился к народу: