— Не хочет Хломыга свою рожу людям казать. Студно[154] ему!

Раздался дружный хохот.

— Тише, братья! — Корней положил руку на плечо Фатейки. — Челобитную на Варфоломея надобно отправить в Москву. Думали мы гадали и порешили, что для этого дела лучше Фатейки Петрова никого не найти. Он там все ходы-выходы знает.

— Добро!

— Пущай Фатейка везет!

— Да будет так!

…В ту ночь Корней долго не спал и думал, думал, думал…

Переворот удался. Даже удивительно, как все прошло легко, беспрепятственно. Правда, где-то впереди, в неясной дымке грядущего, предстояла схватка с Варфоломеем, но есть время подготовиться. А сейчас архимандрит Варфоломей смещен, изгнаны из черного собора все его ставленники. Нарушен закон, устав монастырский? Да. Но какой переворот, совершаясь, не идет напролом через закон?.. Теперь Корней — соборный старец, и, по указке отца Никанора, ему вручены ключи от оружейной палаты. В его руках оружие, а если смотреть здраво, в будущем без драки не обойтись. Ведь суть не только в том, как креститься. Ни царь, ни патриарх не захотят терять лакомые куски — усолья, промыслы, угодья, мельницы соловецкой вотчины, — и за них придется бороться. Но тут загвоздка: трудно доказать это своим единомышленникам. На соборе ратовал он, не теряя времени даром, как можно скорее сменить варфоломеевских приказчиков, доказывал, что если царь захочет как следует взять их за горло, он прежде всего захватит в свои руки вотчинное хозяйство и обескровит монастырь. Однако его не поддержали, промолчал и Никанор, сделав вид, что начисто забыл, как сам совсем недавно велел бунтовать Поморье. Неужели помыслы старца оказались столь куцыми, что не идут дальше захвата монастыря? Стоило ли только ради этого прилагать столько сил и говорить так много слов?.. Нет, сдаваться нельзя. Надо еще и еще убеждать черный собор в том, что на местах в вотчинном хозяйстве должны сидеть свои люди… Ну а если не удастся убедить? Что ж, они сами поставили его оружейным старцем, а оружия и людей в монастыре достаточно…

Ждать государевых гостей пришлось недолго.

В начале октября в гавань Благополучия вошла большая лодья, на кровле которой толпились попы, подьячие, вооруженные стрельцы. На самом носу, чинно сложив на тощем животе восковые руки, торчал старец со слезящимися глазками, ветхий и щуплый, — архимандрит ярославского Спасского монастыря отец Сергий.

С изумлением взирало с лодьи пестрое людское сборище на мощные крепостные стены с могучими башнями, на древние храмы, но уж вовсе удивились гостеньки, обнаружив, что ни одна душа не вышла встретить их. А ведь отправлен был гонец, дабы упредить братию соловецкую о приезде царских посланцев. И вот — на тебе! На пристанях было чисто, белели днищами аккуратно сложенные новые бочки, розовели груды кирпича, тихо покачивалось у причалов несколько мелких суденышек. И кругом ни души, будто вымерла обитель. Лишь высоко в небе хохотали над гостями беломорские чайки…

К отцу Сергию приблизился стрелецкий сотник Елисей Ярцев, косолапый и приземистый, с обвисшими щеками.

— Отец архимандрит, дозволь прогуляться со стрельцами до города, разузнать, в чем дело.

Пожевав морщинистыми губами, отец Сергий проскрипел:

— Пожди малость. Не пристало государевым слугам до просьб унижаться.

— А мне сдается, недоброе замышляют соловчане, — настаивал сотник.

— Что могут сделать мне плохого в Зосимовой обители? Подумай, не могли же соловчане дойти до того, чтобы угрожать нам смертью.

Вмешался Успенского собора поп Василий:

— Полно тебе, отец архимандрит! Ты, видно, решил, что нас колокольным звоном встречать будут, а мы ведь не мед везем.

— Не год же тут сидеть, у подворотни! — зашумели другие.

Отец Сергий помигал глазками, пожевал губами.

— Ин, ладно. Отпущаю сотника со стрельцами на берег. Сам, однако, пойду с ними.

— Отец архимандрит! — решительно заявил поп Василий. — Мы тебя одного не пустим и пойдем все вместе.

Так они препирались некоторое время, пока отцу Сергию не надоело, и он махнул рукой: делайте, что хотите.

Вся свита повалила на берег и направилась к Святым воротам, которые оказались запертыми.

Ярцев попробовал плечом, створки не поддавались. Тогда он взял у одного стрельца ружье и стал изо всей силы бить прикладом в железные жиковины ворот.

Медленно приоткрылось крохотное окошечко, хриплый голос спросил:

— Чего надо?

— С государевым указом архимандрит Сергий! — рявкнул в окошечко сотник. — Отворяй!

— Таких архимандритов не ведаем, — прохрипело за воротами, и окошечко захлопнулось.

Ярцев заорал:

— Да что вы, черти! Мы по государеву указу прибыли! — и снова принялся колотить прикладом.

Внезапно ворота распахнулись, взвизгнув петлями, и пришлось царским посланникам еще раз удивиться. Перед ними во всю ширину арки стояли вооруженные соловчане: монахи, трудники, работные люди — лица суровые, неприветливые. Вперед выступил широкоплечий остроглазый чернец. Широкая ладонь его покоилась на рукоятке большой старинной сабли.

— Кто привез государев указ? — строго спросил он.

Архимандрит Сергий, совершенно обескураженный тем, что никто не подошел к нему для благословения, произнес запальчиво:

— Аль забыли чин и устав, братья иноки? Не велика честь этак-то встречать государевых слуг.

— Все мы — царские слуги. — Корней протянул руку. — Давай сюда указ.

Отец Сергий аж побелел от ярости, вздернул козлиную бороденку, зашипел:

— Убери длань, нечестивец! Я послан государем и патриархом и указ прочту самолично черному собору. Прочь с дороги!

Корней усмехнулся.

— Пропустите старца и проводите в Преображенский собор. Елизар, обратился он к рослому улыбчивому мирянину, — ударь в колокол для большого собору.

Елизар Алексеев побежал к звоннице.

— Они со мной, — кивнул отец Сергий на свою свиту, — впустите их.

— Не выйдет, архимандрит, — сказал Корней, становясь на пути старца, видишь ли, у нас в обители гостям жить негде. Впрочем, для дюжины человек место найдется.

Стрельцы с сотником подались было вслед за архимандритом, но их бесцеремонно оттеснили в сторону.

— Эй, служилые! Ай-ай, нехорошо… В святую обитель с оружием лезете, рази ж можно?..

Человек шесть все же пропустили, отстегнув у них сабли и отобрав ружья. За воротами их окружили и повели в дальний угол двора.

— Куда вы нас, братцы? — стрельцы беспокойно вертели головами.

— Отдохнуть вам не мешает. Поди-ко, приустали с дороги. А вот для вас келеечки. Сосните часок-другой…

Затолкав стрельцов в каморки, которые когда-то использовались как чуланы, миряне заперли двери и поставили надежный караул.

Остальной свите пришлось вернуться на лодью: ворота перед ними захлопнулись, и на стук никто не отзывался.

— Как бы не убили в самом деле отца Сергия, — волновался поп Василий. — Ох, господи, спаси и сохрани его!

— И нас тоже заодно! — подхватил один подьячий и показал пальцем. Глянь на стену — никак в нас целят…

Из крепостных бойниц прямо в души государевым посланцам смотрели черные ружейные зрачки.

Спасо-Преображенский собор был полон народу, стояли даже на клиросе, на амвоне.

— Уговаривать прикатил архимандрит-то.

— Стукнуть его — и вся недолга!

— Куды его стукать, суховздоха, дунь — и улетит.

— На ладан дышит, а тоже в послы лезет.

— Занесла его нелегкая на Соловки, как бы шею не сломил.

— Всех их, посланничков, к ногтю, чтоб не прельщали антихристом…

В сопровождении нескольких чернецов появились отцы Никанор и Сергий. У отца Сергия на морщинистых губах блуждала улыбочка, Никанор же был сосредоточен и хмур. Взойдя на амвон, он поклонился большому собору и сказал:

— Братия, миряне! Государь наказал нам с сего дня начать новую службу по новоисправленным книгам и греческим чинам. Ваше дело решать, мое исполнять. Однако то учение, которое велит креститься тремя перстами, есть предание латинское, ибо троеперстие — печать антихристова, кукиш, который показал православию освободившийся от оков сатана. И коли вы, братия и миряне, того учения не примете, я за вас готов к Москве ехать и за правое дело пострадать.