А пока творцы портала без устали колдовали, остальной народец крутился подле. Воздушные феи спускались к древесным обнюхать их подозрительным замшелые дары, а древесные феи старались не поддаваться панике из-за умышленных брызг водяных проказниц.

В беспрерывных поисках работали строители перехода, дабы предстать в полной готовности, когда придет время; и вот, спустя месяцы стали появляться едва различимые очертания двери. Она висела прямо в воздухе, не выше, чем кончики кроличьих ушей, но достаточно высокая, чтобы прошел самая рослая фея и достаточно широкая, чтобы пройти вдвоем. Казалось, портал окружала собственная аура, как будто смотришь на него краем глаза.

Даже люди, не ведая о магии, неуклюже ступая точно в центр каменного круга или сквозь паутину солнечного света, каким-то образом умудрялись обходить это невидимое место, будто оно звенело исходящей от него энергией. Чудесным образом тропы, что брали начало от человеческих лачуг, что шли через джунгли и вверх к садам на холме, огибали пространство между двумя деревьями шореи.

— Не отходите далеко, — предупреждала Утопию и Океанию мать. — Портал откроется в любой момент.

Близняшки сидели по обе стороны от матери, спиной к порталу, и зачарованно глядели на мерцание света на водной ряби и слушали как вода переваливается через камни. Долго усидеть они не могли.

Им не давала покоя мысль, что им придётся скоро уйти. Ведь отмерены дни, распределены вдохи, что остались им в этом мире с его чарующей рекой, которая вьется как лента через лиственные джунгли, где на голой земле люди построили свои маленькие хижины, а на отмели важно вышагивают длинно-шеие водоплавающие птицы. Конечно, новый мир по другую сторону может оказаться не менее завораживающим, да еще и далеким от людей, но он будет там, а не здесь, где близняшки впервые открыли глазки и познали воду.

Им так много предстояло всего увидеть, а их ладошкам, пока не знавшим мозолей и шрамов, потрогать. Ута и Кея всегда находили занятие: поиски пустых раковин моллюсков или прогулки по лугам, глядя как кисточки травы высоко колышутся на их головами.

Считалось, что предназначением водяных фей было беречь течение реки, но Ута не придавала правилам особого внимания. Она перескакивала на берег, и Кея спешила следом. Сестры задерживались перед шапкой одуванчика, Ута трясла его, и семена листопадом разлетались им в руки и на плечи и, кружа, приземлялись в грязь, словно перевернутые зонтики. На реке же они садились на молодого карпа и верхом скользили по водной глади, подпрыгивая на встречных волнах.

Настолько крепкой была связь между близнецами, что если одна прикладывала руку к груди, она слышала биение двух сердец:

Тук-тук.

(Тук-тук).

Тук-тук.

(Тук-тук).

Настолько крепкой была связь между ними, что, даже после недолгой разлуки, одиночество, будто змея, заползало к ним под ребра и болезненно пульсировало глухими ударами. Однако, чем старше они становились, тем явственней проявлялись различия между ними. Появились разные желания и неразделённые цели.

Кея, понимая, что переезд совсем близок, держалась возле матери, чтобы не опоздать, когда откроется портал и колокольный звон призовет всех фей. Она была начеку.

Но Уту это известие отводило все дальше и дальше от дома, чтобы, когда портал между мирами построят, не осталось ни единой неизведанной пещеры и ни единой неисследованной воронки.

Она вечно где-то бродила и благополучно терялась, постоянно возвращаясь то вся в аистнике, то на панцире водяной черепахи, то запутавшись в дрейфующей паутине. Каждый раз Кея встречала сестру у дома. Каждый раз Ута сыпала поцелуями, обещаниями и плакала слезинками-росинками.

— Я никогда не уйду так далеко снова, — обещала тогда Ута.

Но сдержать это обещание ей ни разу не удалось.

5

Луна

Одно из маминых неоспоримых правил гласило: не выходить на извилистую реку. Всю жизнь Луна провела на болоте — она и не желала ничего более, пока рядом были Уиллоу, мама, бабуля Ту и Бенни. Но теперь Уиллоу больна, и правила отошли на второй план.

Задолго до первых проблесков рассвета Луна на цыпочках вышла в безлунную тьму. Спустившись по приставленной к сваям лестнице, что удерживали их лачугу над болотом, девочка отвязала лодку от причала. Сложив небольшой узелок на нос, она, удерживая равновесие, встала в центр лодки. Она подняла шест, глаза потихоньку привыкали к темноте, она была готова покорить воду.

Тени деревни укоризненно нависали над головой, пока Луна шестовалась под мостами, что вели от одной хижины к другой, подобно огромной рыбной сети, раскинувшейся через болото. Будто эта сеть окружила ее сверху и пытается удержать здесь, в безопасности.

У самой кромки воды в тающей темноте мелькнули и спрятались тусклые желтые глаза. В грязи притихли насекомые, а на верхушках деревьев дремали макаки. Легкий утренний ветерок гонял туда-сюда липкую жару в предвкушении солнца, восход которого осушал воздух. Луна тряхнула за спиной волосами и насухо вытерла ладошки о тонкую хлопчатобумажную рубашку. Желая поскорее оставить деревню позади, она изо всех сил работала шестом. Карман оттягивала горсть монет, словно груз рыболовную леску. Воришка, — подпрыгивали монеты. Обманщица, — тянули они. Луна вздернула подбородок. Это ради Уиллоу. Мама не станет волноваться из-за денег, если Уиллоу поправится. Да и возможно, мама настолько сломлена горем и забылась в дыме потрескивающих свечей и щелканье четок, что Луна сможет проскользнуть домой до темноты, и мама даже не заметит ее отсутствия.

Каждая семья в деревне пережила утрату близкого человека из-за изнурительной болезни, и под грузом скорби жители уже перестали искать способы исцеления. Они опустили руки давным-давно после многолетних попыток найти средство, и теперь не позволят разжечь огонек надежды только для того, чтобы потушить его вновь.

Но Луна не сдалась.

Она никогда не была в плавучем городе на озере, но знахарь, о котором говорила бабуля Ту, может статься, подскажет, как вылечить Уиллоу. Луна не могла просто сидеть и смотреть, как чахнет ее сестра. Она должна бороться.

Она шестовалась между деревьями пока, наконец, не вышла на реку. Предрассветная тишина болота сменилась шипением воды, которая с плеском прыгала на каркас лодки. Суденышко набирало скорость, и Луне уже не было нужды прикладывать усилия — течение само несло лодку, требовалось лишь держать нос по курсу и рассекать встречные волны. Если же нос наклонялся в какую-нибудь сторону, то стремнина ликующе врезалась в выступающий борт, тогда Луна шестом старалась выровнять лодку.

Еще до того как запели утреннюю песню хрупкие птички, а пресноводные крабы закопошились в своих норах, река уже знала, что Луне не стоило уезжать одной. Река также знала, что плоскодонке не место среди быстрого течения.

Лодка принадлежала отцу Луны, а до этого бабуле Ту. После смерти отца она досталась Луне. В то время девочка была не выше шеста, а суденышко казалось ей просторным островом. Ей разрешалось двигаться через камыши по краю болота и обязательно с кем-нибудь из взрослых — с бабулей Ту, дядей Тимом или мамой, хотя последняя присоединялась редко, — и если вдруг Луну заносило слишком далеко, сопровождающий толкал ее снова на мелководье.

Когда Луна впервые взяла с собой Уиллоу, малышка не могла наглядеться на всех этих подводных существ с хвостами веером и плавниками. От воспоминаний у Луны заныло в груди, и она в сердцах прикусила щеку изнутри. Уиллоу поправится. Обязательно.

— Эй!

Луна быстро посмотрела на берег, где среди деревьев кто-то бежал и размахивал руками над головой.

— Твоя мама с тебя скальп снимет!

Луна нахмурилась и продолжила движение, сосредотачиваясь на равновесии лодки. Через плечо она крикнула:

— Если ты прибежал читать мне нотации, то лучше бы сидел дома!

— Да брось ты. Я знаю, я тебе нужен, — отозвался Бенни.

Луна не ответила, и с берега перестали доноситься быстрые шаги.

— Ну я же тоже хочу помочь Уиллоу!

Луна уперла шест в глыбу, и нос нырнул под неизвестно откуда выпрыгнувший гребень волны. Выравнивая судно, девочка наклонилась в противоположном направлении, а потом непринужденным толчком направила лодку к суше.

Сквозь заросли камышей суденышко скользнуло на берег. Бенни забрался внутрь, сдвинул мешающий ему узелок Луны и, заваливаясь то на одну сторону, то на другую, суетился пока не уселся на носу прочно как аист. Обернувшись, он похлопал бугор у себя на боку.

— А еще я захватил медовые пряники, — сообщил он тоном перемирия.

Желудок Луны предательски заурчал, да так громко, что смог бы разбудить спящих вепрей. Плечи Бенни затряслись от беззвучного смеха, но он слишком хорошо знал Луну, чтобы дать ей малейший повод развернуться и выбросить его обратно на берег.

Луна искоса посмотрела на пассажира и толкнула лодку в поток, который вынес их прямо на середину реки. Местами речное дно было заиленное, местами — каменистое, и если бы Луна зазевалась, ее шест соскользнул бы с гладкого камня и толкни она посильнее, плюхнулась бы за борт.

В упрямом молчании друзей взошло солнце. Рассвет взбудоражил жуков, а вместе с ними оживились и рыбки, которые принялись задорно плескаться вокруг лодки. Черноперый окунь, прорезав водную гладь, вылетел из тени и, расправив перышки, нырнул в дрожащую жилку реки прямо перед лодкой.

Но каждый раз, когда, созерцая что-то доселе невиданное, Луна восхищенно ахала, немой укор омрачал ее радость. Она чувствовала себя предательницей, которая веселится, когда ее сестра в опасности.

Наконец желудок Луны нарушил молчание. Бенни развернулся и, сидя лицом к корме, передавал Луне пряники по одному. Однако бесхитростная улыбка на его губах означала, что медовыми пряниками он угощает не даром. Ему нужны были ответы.