Собственно, Каунре полагалось сейчас бодрствовать и охранять сон товарищей, после полуночи: устраиваясь спать, Рудольф разбудил Мадиса, который дремал с самого вечера, и передал ему дежурство. Однако человек не машина, предутренний покой, когда часами ни один шорох не нарушил тишины и рождалось ощущение, что во всем Виймаствереском лесу, кроме них троих, нет ни единого живого существа, видимо, уморил Каунре. Возможно, он вначале просто так приладился удобно на бочок на еловых ветках, лишь потом коварная дрема смежила ему веки.

Рудольф подумал, что, придись им укрываться в лесу продолжительное время, они должны будут многому научиться. Да только не останутся они здесь. Если в ближайшие дни на фронте не произойдет перемен, они начнут сами пробираться к Таллину, там свои.

Сегодня придется где-то раздобыть еды. Без нее им долго не протянуть. В лесу взять нечего. Даже повстречайся им какая-нибудь косуля, не посмели бы выстрелить, да и пожалели бы патрона. Так что все равно придется разживаться на хуторах, как бы это ни было рискованно.

Их с Мадисом слишком хорошо знают в Виймаствере, они нигде не могут. показаться. Где глаз, там и язык, пойдут разговоры, что Рууда Орг скрывается в лесах, и уж тогда охранники непременно примчатся. Кое-кто из обозленных хозяев очень хотел бы свести счеты с парторгом. Все ж он дважды ускользал у них из рук! Без сомнения, все начинания новой власти, которые пришлись кому-то не по вкусу, теперь свалят на его голову. Неудивительно, что приходится будто зверю лесному скрываться в зарослях.

На третий день после спасения он ночью, в самую темень, пробрался на отцовский хутор, в Вескимяэ. Отчаявшаяся Ильме, жена брата, поведала, что Михкеля и отца забрали еще два дня тому назад. Явились шумной оравой, почти все знакомые в округе люди, Иль- мар Саарнак и Юриааду Купитс в их числе.

Так что все-таки и Ильмар тоже. При этом известии в душе Рудольфа снова вскипело: это его вина, что дело зашло так далеко! Из-за Хельги он уже никогда не обретет покоя. Не смог уберечь, не сумел вступиться!

Рудольф спросил у Ильме, не его ли выслеживали. Нет, о нем не спрашивали. Только обзывали Михкеля и отца красными, Юриааду еще бросил, что теперь они сочтутся со всем этим выводком.

Из услышанного Рудольф заключил, что о его спасении здесь еще не знают, его считают мертвым. Отчасти эта весть успокаивала, только требовала еще большей осторожности. Теперь нельзя было и тени своей показывать. Он попросил у Ильме еды с собой и отыскал на чердаке хлева старое охотничье ружье, которое обыскивавшие не обнаружили. Все же лучше, чем с голыми руками. Сказал Ильме: ты меня не видела, если кто спросит, можешь сказать, что Рууда, видно, головы не сносил. На лице невестки отразилось облегчение, когда он на рассвете ушел. Конечно же она боялась за себя и за детей. Рудольф успокоил ее, обещал, что часто домой приходить не будет. Поживет в лесу, а к осени Красная Армия обязательно вернется. Вон, уже за поселком возле моста немцам дали так, что пух полетел.

Ильме кивала на это без особой уверенности. Ее мысли сейчас были заняты Михкелем. Михкель был в семье Оргов самым тихим, спокойным работягой, политикой ни до, ни после июньской революции вовсе не занимался, как только стал хозяином Вескимяэ, привел в дом жену и весь ушел в хутор. Ему ли отвечать за то, что о дин брат у него офицер и сейчас находится в Красной Армии, а другой парторг. Ну да, парторг этот, как они полагают, свое уже получил, так что, может, сбросят со счета.

И все же душа болела за отца и брата. Бандиты сейчас опьянели от безграничной власти, им достаточно и того, если не понравится чье-то лицо. Или припомнится какая-нибудь давняя ссора. Хотя у Михкеля вроде и не было врагов, однако эстонская порода легко затаивает злобу, особенно по зависти. Кто может поручиться, что у Михкеля не найдется ни одного завистника.

Всего этого Рудольф Ильме не сказал, как мог успокоил невестку, убеждая, что немцев скоро выбьют, не сегодня-завтра со стороны Таллина подойдут наши, навалятся большой силой, и война пойдет по-другому. Ильме рассеянно кивала его словам. Оживилась она лишь тогда, когда Рудольф убежденно заявил, что Михкеля с отцом несомненно скоро отпустят домой.

С Мадисом Каунре он повстречался в лесу в то же равнее утро после посещения хутора. Шел, углубившись в тяжелые думы, все вспоминал Хельгу, не замечал ничего ни впереди, ни позади. Недопустимая небрежность в лесной жизни! Еще хорошо, что в чащобе, на краю болота, за ним следил Мадис, а не кто другой. Рудольф застыл на месте от испуга, когда тот окликнул его. Ноги подкосило так, что тут же осел на колени. Мелькнула мысль: теперь конец, попался! Бросился плашмя на землю и выкинул вперед ружье. Потом от этого движения у него даже на душе полегчало: Мадис мог подумать, что парторг преднамеренно упал на колени, а не от страха ноги подкосило.

Сам Мадис, оцепенев от ужаса, следил из окна волостной управы за проезжавшими мимо немцами, которые никакого внимания на него не обратили. Когда машины завернули к поселку, он лесом пробрался домой, но и там не задержался, правильно решив, что теперь-то его в покое не оставят, врагов у него куча. Взял про запас одежду, котомку с едой да винтовку и поселился в сарае за речкой.

Уже на следующий день охранники приходили его искать, безжалостно избили жену и пригрозили пустить под крышу красного петуха, если хозяин добром не явится. Жена отправила детей к родителям в Ойдрема и жила с тех пор в постоянном страхе, ночами спала в амбаре, дом оставался пустой. Она боялась, что ее могут спалить заживо, потому что румбаский Юриааду, уходя, мрачно проскрипел:

— Мы должны собственными руками очистить Эстонию от всякой красной скверны, дочиста огнем выжжем, будет как стеклышко!

Теперь жена просила Мадиса, чтобы он не показывался вблизи дома. Она была уверена, что за хутором следят. Прирезанную землю вместе с урожаем прежний хозяин все равно забрал обратно, дай бог, чтобы из этой заварухи поживу-поздорову выбраться.

Так и Мадис Каунре оказался бездомным.

Ханс Акерман присоединился к ним последним. Он уже с неделю бродил по лесам в полном одиночестве, обросший и голодный. Домой в волость Ойдрема он вернуться не мог, дело батрацкое, да и неоткуда взять крышу над головой, зато своей активной деятельностью в комиссии по проведению земельной реформы, а потом в коннопрокатном пункте и, наконец, в истребительном батальоне он успел приобрести широкую известность. У ойдремаских лесовиков были с ним свои счеты. Сам он думал, что ему еще здорово повезло, когда он угодил из истребительного батальона с контузией в уездную больницу и был там арестован городскими белоповязочниками. В лицо они его не знали, известно было только то, что он из истребительного батальона. Ойдремаские прикончили бы его на месте, в этом он был убежден.

В своих блужданиях по лесам Акерман наткнулся на место недавней стычки. Кто и с кем вел бой на лесной дороге, осталось неизвестным, трупы уже были захоронены. Высоко подрубленная и сваленная поперек дороги большая ель говорила о том, что здесь была устроена засада. Дорога была истоптана множеством ног, повсюду валялись разнокалиберные гильзы. Видимо, уже кто-то немного оттащил с дороги спиленную ель, так что по обочине можно было проехать на телеге. Жизнь останавливаться не может. Среди гравия обильно поблескивали осколки стекла, будто кто-то бил здесь чьи-то окна.

На этом месте, за кюветом, Акерман и нашел себе оружие. Необъяснимым образом среди кочек оказался офицерский ремень вместе с большой, чуточку бесформенной кобурой нагана. Но что удивительнее всего — в кобуре было оружие. Тяжелый вороненый револьвер, все семь гнезд в барабане заполнены патронами, спереди в каждом выглядывала медного цвета пуля с усеченным концом. Акерман схватил наган, как величайшее сокровище. Больше не нужно было отчаиваться от беззащитности. Во второй раз он ни за что бы не желал оказаться безоружным лицом к лицу с охранниками, как в тот раз в уездной больнице. Теперь он может постоять за себя, его уже не так просто взять.