«Нет! Она не должна умереть от любви!..»

Дни, проведенные Тимаром на острове, стоили целой вечности. Сердце его было переполнено.

Это были дни самозабвенного блаженства, чудесный сон наяву, сон, в котором сбываются радужные мечты.

Три сказочных дня провел Тимар на острове, под лунным светом, предаваясь романтическим мечтам с любимой. На третью ночь он лег спать в тени деревьев.

И вот тут-то в нем заговорил голос совести, проснулась жажда самобичевания.

«Что ты натворил? Ведь, по сути дела, ты вор, поджигатель и убийца! Злые люди изгнали несчастную женщину из общества, отняли у нее все, и она укрылась с маленьким ребенком на пустынном острове; ее молодого мужа закопали в яму как самоубийцу, она стала ненавидеть людей и сделалась богоотступницей. А ты, тайком проникнув на этот остров, хочешь похитить у нее последнее, единственное сокровище. Ты хочешь навлечь проклятие на их мирное жилище. Да ты же в сто раз хуже извергов, причинивших ей неимоверные страдания, которых впоследствии жестоко покарала судьба. Ты лишаешь душевного покоя живущих здесь бедных людей. Ты похищаешь невинное сердце и не оставляешь взамен своего. Ты сущий безумец! Уходи отсюда, беги, пока не поздно!»

Он был не в силах заглушить угрызения совести. Всю ночь напролет беспокойно метался он на своем ложе. Рассвет застал его под деревьями сада.

И Тимар принял решение. Он уедет отсюда сегодня же и не вернется до тех пор, пока его не забудут здесь, пока у него из памяти не изгладится воспоминание об этих трех днях, когда ему верилось, что он имеет право на земное счастье.

Пока взошло солнце, он успел обойти весь остров; подойдя к дому, он увидел перед верандой Терезу и ее дочь. Они накрывали стол к завтраку.

— Мне надо сегодня же уезжать! — обратился Михай к Терезе.

— Так скоро! — прошептала Ноэми.

— У него дел по горло, — сказала ей мать.

— Я должен вернуться в порт! — пояснил Михай.

Это было так естественно! Ведь шкипер всего-навсего наемный работник. У него полно хлопот, и бездельничать ему не пристало.

Тимара не стали уговаривать остаться, зная, что он вернется. Им-то ведь некуда спешить, они могут ждать его год, два, целую вечность…

Ноэми так расстроилась, что даже не прикоснулась к парному молоку.

Тереза принесла Тимару ружье и сумку, которые она спрятала в день его приезда.

— Ружье заряжено? — заботливо спросила она.

— Увы, нет, — ответил Михай.

— А не мешало бы зарядить, причем крупной дробью, — посоветовала Тереза, — в прибрежных зарослях, по ту сторону реки, неспокойно, там бродят волки, встречаются и двуногие хищники.

Она настояла на своем. Михай зарядил ружье дробью. Тереза насыпала порох на кремневую полку, — капсюля в те времена еще не знали, — и сказала Ноэми:

— Неси ружье сама, а то, чего доброго, Альмира еще бросится на него. Проводи его до лодки.

Она не пошла с влюбленными, предоставив их самим себе.

Тимар молча шел рядом с Ноэми по тропе среди роз, и рука ее покоилась в его руке. Вдруг Ноэми остановилась. Михай тоже остановился и вопросительно посмотрел ей в глаза.

— Ты хочешь что-то мне сказать? — спросил он.

После долгого раздумья Ноэми ответила:

— Да нет, ничего.

Тимар уже научился читать мысли девушки по ее глазам. Ноэми спрашивала его: «Скажи, дорогой, любимый, радость моя, что стало с белолицей девушкой, которая однажды приезжала сюда с тобой? Ее звали Тимеей». Но она ничего не сказала и безмолвно шла рядом с Михаем, не выпуская его руку.

Какая тяжесть легла на сердце Михая, когда настал миг расставания!

Передав ему ружье, девушка прошептала:

— Берегите себя, не случилась бы с вами какая-нибудь беда.

Она пожала ему руку, проникновенно заглянула в глаза и спросила с мольбой в голосе:

— А вы вернетесь к нам?

Михая пленил умоляющий голос девушки.

Он еще раз привлек ее к себе и прошептал:

— Почему ты не спросишь меня: «Ты приедешь?» Почему ты не говоришь мне «ты»?

Потупив взор, Ноэми смущенно покачала головой.

— Скажи мне «ты», — настаивал Михай.

Девушка стыдливо спрятала лицо на груди Михая, она была не в силах вымолвить это слово.

— Значит, ты не можешь, не хочешь сказать мне «ты»? Боишься произнести это словечко?

Девушка молча закрыла лицо руками.

— Ноэми, прошу тебя, скажи мне это короткое словечко, и я буду безмерно счастлив. Не бойся, шепни мне его на ухо, скажи по секрету. Я не могу так уехать!

Девушка покачала головой, но так и не смогла вымолвить это заветное «ты».

— Что ж, прощайте, милая Ноэми! — сказал Михай и прыгнул в лодку. Густые заросли прибрежного камыша вскоре заслонили островок. Но пока Михай различал на берегу кусты, он видел девушку, прислонившуюся к развесистой акации. Ноэми стояла с опущенной головой, печально глядя ему вслед; она так и не смогла крикнуть ему вдогонку: «Прощай, Михай!»

Tropicus Capricorni[14]

Переправившись на противоположный берег, Михай оставил лодку на попечение одного из рыбаков и попросил присмотреть за ней до его возвращения.

Впрочем, кто знает, вернется ли он когда-нибудь в эти края?

До пристани, где его поверенный Янош Фабула ревностно надзирал за погрузкой судов, Тимар решил добираться пешком. Ведь грести бы пришлось против течения, а это не забава, а тяжкий труд. К тому же у него не было настроения заниматься подобной гимнастикой. Ему требовалось сейчас напрячь все свои душевные силы, чтобы справиться с волнением куда более сильным, чем течение Дуная.

Михаю предстоял длинный путь через необозримые пространства в районе нижнего течения Дуная. Рельеф этой местности постоянно меняется под действием речных разливов. Прорвав где-нибудь дамбу, своенравная река поворачивает в другом направлении. И так из года в год. Один берег река размывает, отодвигая его все дальше и дальше, а на другой наносит обильные отложения, постепенно зарастающие густым ивняком. По этим поросшим ивами уступам легко проследить созидательную работу воды.

В дремучих чащах никогда не корчеванного кустарника петляют глухие пешеходные тропы, известные лишь рыбакам да беднякам, занятым сбором валежника. Порой здесь можно встретить покинутую хижину с сорванной ураганом крышей, стены которой густо оплетены разросшейся ежевикой и стеблями переступени. Такая уединенная хижина часто служит приютом для охотника на бекасов, убежищем для скрывающегося от правосудия разбойника или логовом для ощенившейся волчицы.

Закинув ружье за спину, Тимар в раздумье пробирался сквозь прибрежные заросли.

«Нет, ты не должен… Тебе нельзя сюда возвращаться, — внушал он себе. — И одну-то тайну трудно хранить всю жизнь, а уж когда их две… Две лживые истории, противоречащие одна другой… Образумься! Ты уже давно не мальчишка, разве тебе пристало поддаваться страсти? К тому же то, что ты испытываешь, может, вовсе и не страсть, а лишь мимолетное желание или, еще того хуже, обыкновенное мужское тщеславие? Признаться, твоему самолюбию попросту льстит, что хорошенькая девушка отвергла сватавшегося за нее молодого, красивого, статного парня и с криком: „Я люблю тебя!“ — кинулась тебе на грудь? Так обуздай свое тщеславие. Девушка не любит красавца юношу только потому, что он гадкий человек, а в тебе она видит полубога и поэтому боготворит. Разве стала бы она тебя любить, если бы узнала, — а ведь тебе-то это хорошо известно, — что ты такой же заурядный обманщик, как тот, другой, только более удачливый?

Но допустим, что она действительно без памяти в тебя влюблена… Какая участь ждет вас обоих, если ты воспользуешься ее любовью? Если ты крепко привяжешь ее к себе, то уже никогда не сможешь с ней развязаться. Тебе придется вести двойную, насыщенную ложью жизнь. Да и какая же это жизнь, если человек рвется от одного очага к другому? А покинув тот или другой дом, ты неизбежно будешь испытывать муки ревности: сидя у одного очага, будешь бояться за свою любовь, сидя у другого — опасаться за свою честь.