— То на рояле. А петь я не могу.

— Ты просто не хочешь. Мария Владимировна сказала, что ты не можешь решить простейший пример на сложение и вычитание.

— На сложение могу, а на вычитание у меня не получается.

— Значит, надо подтянуться. Попроси Марию Владимировну, она тебе поможет.

— Мне уже ничто не поможет. У меня нет способностей к арифметике. Если хотите знать, Пушкин тоже не любил арифметику. А он стал великим русским поэтом.

— С чего ты взял, что Пушкин не любил арифметику?

— Я где-то читал…

— Ну, допустим. Но зато Пушкин любил и отлично знал историю и географию. Он, между прочим, грамотно писал, знал превосходно французский язык, латынь и греческий…

— Так ведь то был Пушкин. А я не Пушкин.

— Что же ты на него ссылаешься?

Я понял, что лучше мне молчать.

— Вчера вы с Черновым напихали в карман Марии Германовны бумажки. Зачем вы это сделали? Видишь, ты даже не можешь объяснить. А что это за хулиганство на уроке немецкого?

— Какое хулиганство?

— Ты уже забыл? Ты подложил под стул Екатерине Петровне пробку от пугача, и, когда Екатерина Петровна села на стул, пробка выстрелила, и Екатерина Петровна так испугалась, что у нее было плохо с сердцем.

— Я потом извинился.

— Старый человек, у нее больное сердце. Как так можно?

— Я извинился.

— Извиниться проще всего. А нельзя не хулиганить в классе?

— Наверно, можно.

— Так вот: нужно это раз и навсегда прекратить. И надо серьезнее относиться к домашним заданиям, нужно быть внимательней на уроках, не болтать, не думать ни о чем постороннем и слушать объяснения педагога. Если чего-нибудь не понимаешь, надо спросить и записать. Я тебя вызываю в последний раз. В следующий раз я вызову твою маму.

— У меня мама больной, нервный человек.

— Ну, тогда вызову отца.

— Папа тоже нервный.

— Щади их нервы. И не ссылайся больше на Пушкина. Пушкин тебе не поможет.

— А Лермонтов? — спросил я. — Он тоже не любил математику…

— Где ты это прочел?

— Я слышал.

— Мне кажется, ты не то слушаешь. Вытри штаны, они у тебя все в мелу. И чтобы больше жалоб на тебя я не слышала. Да! Чуть было не забыла: мне сказали, что вчера ты курил в уборной…

— Пушкин тоже курил, — сказал я.

— Но Пушкин еще написал «Евгения Онегина», И хватит ссылаться на Пушкина. Если я увижу тебя курящим или услышу, что ты курил, я поставлю на педсовете вопрос о твоем пребывании в школе. Можешь ты мне обещать, что больше я тебя вызывать не буду?

— Как это я могу обещать? Это вы можете обещать, что не будете вызывать.

Любовь Аркадьевна махнула на меня рукой и сказала:

— Иди, я не могу с тобой разговаривать.

«Раз разговаривает, значит, может», — подумал я и вышел из учительской. Навстречу мне шел Леонид Владимирович.

— Что? Попало? — спросил он.

— Попало, — сказал я.

— Такова жизнь. Она складывается из горестей и радостей. Знаешь, что я тебе посоветую?

— Что?

— Не забывай о том, что с каждым днем ты становишься старше, и чем дальше, тем труднее наверстать упущенное. Играй и озорничай на перемене, в свободное время, а в классе — учись. Он для этого и существует.

— А Пушкин?

— Что Пушкин?

— Он ведь озорничал на уроках. Я сам читал.

— Сперва озорничал, а потом понял, что надо серьезнее относиться к ученью, и перестал.

Это было убедительно сказано, и я ответил:

— Я тоже потом пойму и перестану.

— Только нужно, чтобы это «потом» пришло скорее, а то может быть поздно. И еще мой тебе совет: не ссылайся на великих людей. У тебя нет для этого никаких оснований.

Знаете ли вы, что такое извозчики? Они ведь раньше заменяли такси. Это был высокий экипаж на больших колесах. В него была запряжена лошадь, на специальном сиденье впереди — на козлах — восседал, держа в руках вожжи и кнут, дяденька в пухлой темно-синей поддевке и в подобии картуза. Он прищелкивал языком, покрикивал на свою лошадку: «Но-но!», а когда надо было ее остановить, натягивал вожжи и говорил: «Тпру!» Лошадка бежала мелкой рысцой, цокала по мостовой подковами и везла вас куда угодно. Это и называлось извозчиком.

За полтинник можно было проехать на извозчике от угла Рыбацкой улицы до площади Льва Толстого.

Я заговорил об извозчиках, потому что они имеют некоторое отношение к моему рассказу.

По ходу занятий была запланирована экскурсия в Музей учебных пособий, находившийся недалеко от школы. Нас построили парами и повели в музей. Там мы осмотрели все, что было нужно, и нас отпустили домой. Нам было очень радостно, и мы сразу развеселились.

Музей находился на четвертом этаже дома. На всех остальных этажах помещались частные квартиры.

И, сбегая по лестнице, мы звонили в звонки на всех этажах дома. Жильцы, конечно, выходили на звонки, но мы уже были этажом ниже. Так, звоня и стуча в квартиры, с криками и хохотом, мы спустились вниз и выбежали на улицу.

— Есть идея! — сказал Навяжский. — Давайте доедем до школы на извозчиках. Это будет стоить не больше сорока копеек.

Идея всем понравилась. Мы побежали на угол проспекта Карла Либкнехта и Рыбацкой улицы. Там стояли, дожидаясь пассажиров, извозчики. Нас было 12 человек, и мы уместились в четырех экипажах.

Шикарно подъехали мы к парадному подъезду школы, и каково же было наше изумление, когда мы увидели, что у дверей школы нас встречает заведующий школой Александр Августович Герке и с ним неизвестный мужчина.

— Здравствуйте, — сказал заведующий. — Как провели время в музее?

Мы молчали.

— Получили большое удовольствие от звонков в чужие квартиры? Кстати, можете познакомиться… Вот товарищ — хозяин одной из квартир, в которые вы звонили. Приехал к нам на трамвае. Оказывается, это скорее, чем на извозчиках. Прошу всех зайти ко мне в кабинет.

Мы вошли в школу и, ни живы ни мертвы, прошли в кабинет Александра Августовича.

Он долго говорил с нами, объяснял, что мы хулиганы, что мы нарушили покой незнакомых людей, что мы опозорили честь школы.

— Ну что же, — сказал он, заканчивая свою речь, — вы все исключены из школы на семь дней. Сообщите своим родителям.

В момент, когда он это сказал, в кабинет вошел Павлуша Старицкий. Он был болен, несколько дней его не было в школе, в музей он с нами не ходил, но сегодня его выписали, и вот он пришел в школу, узнал, что мы все в кабинете заведующего, и пришел сюда. По пути он встретил Алю Купфер, и она рассказала ему, как мы звонили в квартиры, как приехали на извозчиках и кто нас встретил.

— Можно войти? — спросил Павел.

— Входите, Старицкий, — сказал заведующий — Вы опоздали, но могу вам сообщить, что вы исключены из школы на семь дней.

— А я за что? — возмутился он. — Я не звонил. Меня там не было.

— Но если бы ты там был, ты бы звонил? — спросил Александр Августович.

— Честно говоря, звонил бы.

— Вот за это ты и исключен на семь дней.

В это утро солнце было особенно щедрым. Ледяная пленка, покрывавшая лужи, сверкала серебром, хрустально звенела под подошвами, весело стреляла, разламываясь и открывая крохотные озерки, в которых плавали окна нашего дома и ветви дворового тополя.

Небо было совсем голубое, и в нем тихо передвигались облака, будто бы сделанные из сгущенного молока. Близко, видимо в Успенской церкви, звонили колокола. Было вербное воскресенье.

Ко мне пришли Леня Селиванов и Павка Старицкий. Оба в новых, выглаженных костюмчиках.

— Ничего не поделаешь, праздник, — сказал Старицкии. — Пошли на вербу.

— А на что идти? — спросил я. — У меня нет ни копейки.

— Просто посмотрим, — сказал Селиванов. — За посмотреть не надо ничего платить. Интересно же…

Вербный базар был на бульваре у Исаакиевского собора. Туда мы и побежали.