С этого вечера я стал следить за собой. Я каждый день чистил ботинки, причесывался, следил за ногтями и старался не пачкать костюм. Я приналег на математику и даже получил по письменной пятерку, чем очень удивил Марию Владимировну.

— Я ставлю тебе пятерку, Володя, и я сама себе не верю, — сказал она, — но я рада.

А я был не рад. Ничто не помогало. Я узнал, что в субботу Аня ходила с Сашкой в «Элит» на кинокартину «Королева устриц».

Я переживал. Я даже попробовал пригласить в кино Нину Седерстрем. Но когда мы выходили из кино, я увидел Аню с Сашей и проклял свою затею с кинематографом. Нина Седерстрем была чудная девочка, но я любил Аню, я сходил с ума и не мог больше ни о ком думать.

Близился день моего рождения. Мне исполнялось 14 лет, и мама разрешила мне пригласить к себе ребят: Бобку Рабиновича, Леню Селиванова, Павлушу Старицкого, Шуру Навяжского, Таню Чиркину, Таю Герасимову, Иру Дружинину, Эллу Бухштаб и, конечно, Аню Труфанову. Я подошел к ней на большой перемене и сказал:

— Я знаю, что ты ко мне плохо относишься, но завтра мне исполнится четырнадцать лет и я приглашаю к себе ребят. Если ты придешь, для меня это будет праздник, а если не придешь — праздника не будет.

Аня сказала:

— Хорошо, я приду.

И она пришла в белом праздничном платье с голубым бантом и принесла мне в подарок сказки Андерсена. Она сама была как из сказки, я танцевал с ней падепатинер, и мы играли в фанты.

Селиванов предложил играть в фанты с поцелуями, но девочки отказались. Все, кроме Таи Герасимовой.

Она не возражала, но все начали кричать, а мама сказала, что поцелуи это не игра, и на этом все кончилось.

Но я все равно был счастлив. Аня была со мной, она смеялась, танцевала, я ей подкладывал на блюдце клюквенное варенье, и никто не стоял на моем пути.

В десять часов гости начали расходиться. Я сказал Ане, что провожу ее.

— Спасибо, не надо, — сказала она, — меня ждет у парадного Саша Чернов.

Саша Чернов у моего парадного! — это был удар, который я не мог пережить.

— Все! — сказал я. — Больше я тебя не люблю.

Аня ушла. Я видел в окно, как к ней подбежал Сашка, и у меня потемнело в глазах. Я готов был убить их обоих, но под рукой не оказалось пистолета.

На этом оборвалась моя первая любовь. Я стер с руки химическую надпись, но никак не мог стереть ее с парты. И если эта парта еще стоит в моем бывшем классе или где-нибудь в школе, я убежден, что на ней можно найти эти двенадцать заветных букв: «Аня Труфанова».

В воскресенье днем ко мне пришли Леня Селиванов и Яша Березин.

— Тебя выпустят из дома? — спросил Леня.

— Мне разрешили гулять до шести часов.

— Превосходно. Одевайся, и мы идем. Нужно иметь с собой полтинник. А еще лучше два рубля.

— У меня есть сорок копеек.

— Это не деньги. С ними нечего делать. Попроси у родителей полтора рубля.

— Что я им объясню?

— Объяснять им нельзя. Они взрослые люди и сами должны понять. Попроси на трамвай.

— На трамвай — это жалкие копейки, — сказал Яшка. — Это ничего не даст.

— Ладно, — решил Ленька. — Твои сорок, мой рубль, и еще у Яшки семьдесят пять копеек, итого два пятнадцать. С этим можно начинать. Пошли.

— А куда мы идем? — спросил я.

Леня оглянулся, увидел, что в передней никого нет, и прошептал:

— Мы едем на бега.

— А нас пустят?

— Если будем держаться солидней и впереди пойдет Яша, ослепляя своими веснушками, пустят.

— А что мы там будем делать?

— Будем играть на тотализаторе, — сказал Селиванов. — Поставим в кассу полтинник, а можем взять сто рублей. В случае большой удачи — даже триста, — сказал он, замирая. — В особенности если поставим «на дурака».

— Как это «на дурака»? — спросил я.

— Узнаешь на месте. Едем. Надо спешить, чтобы поспеть к первому заезду.

Маме я сказал, что мы идем гулять на Елагин остров.

— Только смотри не простудись.

— Мы будем себя беречь, — заявил я.

Это был 1925 год. Ленинградский ипподром был излюбленным местом владельцев частных магазинов, спекулянтов (это ведь был нэп!), так называемых «темных элементов», видных городских адвокатов, всяких «бывших людей» и актерской богемы.

Трибуны были заполнены людьми, причем многие не сидели на месте, а почему-то куда-то убегали и возвращались (они бегали к кассам тотализатора ставить на лошадей). Какие-то сосредоточенные мужчины и женщины нервно листали старые программки бегов, выискивая имена бегущих сегодня лошадей и дознаваясь, с какой скоростью они бежали в заездах прошлого года и сколь быстро бежали их отцы и матери, дедушки и бабушки пять и шесть лет назад. Что-то прикидывали, высчитывали и бежали к кассам…

Трибуны шумели, шептались и жили своей жизнью.

Многие толклись у прокуренного буфета, пили вино и пиво.

Знатоки лошадей толпились у барьера, наблюдая, как наездники проводят лошадей перед гитом (так называется состязание). Они подмечали, как бежит лошадь, какой у нее шаг, как она выносит ноги, нервничает она или нет, спокойна ли, не крутит ли головой, не сбоит ли, и какое настроение у наездника. И волнение зрителей явно передавалось лошадям. Они вздрагивали, начинали нести, ржали, фыркали или вдруг, ни с того ни с сего, останавливались.

А на втором этаже трибуны в застекленной судейской собирались судьи и стояло облако дыма от папирос.

Мы пробирались между скамей трибуны, ища места поближе к барьеру, прислушиваясь к непонятным нам, загадочным разговорам:

— Лично у меня большая надежда на Игривого дядю. Он ведь от Трагика и Психеи, а Психея выиграла большое дерби в ноябре прошлого года.

— А я ставлю на Георгина. Как-никак его мать Мессалина, а дед — Марабу второй.

— Вы обратили внимание, как прошел второй гит Мотылек? Он показал две и четыре. А махом он прошел так, что никого не было видно.

— Матвей Савельевич сказал мне совершенно конфиденциально, что Отливанкин сказал его приятелю, что, по всем данным, сегодня отличится Му-му, ибо Робеспьер не в форме.

— Вы, Алла Петровна, всегда верите слухам. В прошлое воскресенье я из-за вас проиграл двадцать рублей, а не послушай я вас, я бы поставила на Звезду балета и взяла бы сто пятьдесят. Пожалуйста, ничего мне не советуйте, я сама родилась на конюшне. Оставьте, оставьте, я играю на Карфагена…

— А в тысяча девятьсот шестнадцатом году Гребешок на выступлении в Вене оставил позади Лиру, Чародея и пришел ноздря в ноздрю с Краковяком. А Медея — внучка Гребешка. Она от Медузы Горгоны и Гелиотропа. И едет на ней сам Горбуша…

Мы сели у самого барьера, и Леня сказал:

— Для начала поставим полтинник. Надо только решить, на кого.

Яша достал программочку, и мы прочли, что в первом заезде идут Му-му, Георгин, Игривый дядя и Плебесцит.

— Я бы поставил на Игривого, — сказал я.

— А я бы пропустил первый заезд и посмотрел, как это все происходит, — сказал Леня. — А может быть, вообще поставим на дубль. Поясню: это на двух сразу — какая придет первой и какая второй. Подумаем.

Мы согласились.

На поле выехали участники заезда номер один.

Впереди шла гнедая лошадка со щитками у глаз, чтобы не испугалась движения на трибунах. Она бежала ровным, спокойным шагом, не отличаясь особой красотой, и наездник в коляске был хилый старичок с бородкой. Компания не внушала доверия.

За ним шел вороной, высокий красавец, который рвался вперед. У него вздрагивали ноздри, он шел, как балерина, вытягивая шею и весь вытягиваясь, как бы раздвигаясь на ходу, и молодой наездник все время сдерживал его, натягивая вожжи.

Нам понравилась лошадь, на которой висел, подпрыгивая на спине, номер 3. Лошадь именовалась «Игривый дядя», а наездник Матвеевым. На нем отлично сидела его белая с розовым куртка и лихо была надвинута на лоб кепка.

— Зверь, а не лошадь! — восторженно воскликнул Яша Березин. — Все тащатся кое-как, а наш Дядя — поздравьте вашу тетю!