— По скале ползут две улитки. Одна спрашивает другую: «Как вы себя чувствуете?» — «Не плохо, — отвечает улитка, — но немного склизко…»

Нас это почему-то очень рассмешило.

И вдруг из глубины коридора раздался женский крик. Мы кинулись туда. В конце коридора стояла и плакала Таня Чиркина, а рядом стоял недоумевающий Иванов.

— Что произошло? — спросил Селиванов.

— Гена поцеловал мне руку, — сказала сквозь слезы Таня.

— Негодяй! — сказал Ваня Лебедев. — Это не может остаться безнаказанным.

— Он поцеловал мне руку!.. Он поцеловал мне руку!.. — повторяла, глотая слезы, Таня.

— Такого у нас еще не было, — сказал Костя Кунин. — Он опозорил нашу школу.

— Ребята, я не понимаю, что тут такого? — сказал Генка. — Все мужчины всем женщинам целуют руки, и никто не делает из этого трагедии.

— Не ври! — сказал Лебедев (он был самый умный в нашем классе и все знал). — Мужчины целуют руки только замужним дамам, а Таня — девушка. Ты ее оскорбил, и ты оскорбил всех нас.

Генка сказал:

— Плевал я на вас! — И хотел уйти.

— Нет, ты не уйдешь, — сказал Штейдинг, и Юрка Чиркин — Танин брат схватил его за руку.

Генка хотел вырваться и убежать, но мы все обступили его, и Генка побледнел.

Павка и Никса Бостриков принесли откуда-то веревки. Герман ударил Генку, и Генка упал. Тогда мы связали его веревками, подняли на руки и снесли в подвал к двери физического кабинета. Здесь мы его бросили и сказали — будешь валяться до утра.

И ушли, довольные тем, что исполнили свой долг.

Мы считали, что вступились за честь Тани и честь своей школы.

Утром преподавательница физики Евгения Александровна Кракау спускалась вниз за электроскопом и увидела у дверей лежащего связанного Иванова.

А в двенадцать часов дня нас всех вызвали к заведующему. Александр Августович был рассержен до крайности. Он стучал кулаком по столу и кричал:

— Вы превращаете нашу школу в хулиганский притон! Вы действуете, как шайка бандитов! Вы налетчики! Что это такое, я вас спрашиваю?! Вы избиваете своего товарища, вы связываете его и бросаете в холодный подвал. Что это такое? Отвечайте!

— Он нам не товарищ, — ответил Селиванов.

— Мы его не избили, а только раз хорошо ударили, — сказал Штейдинг.

— Мы его связали, чтобы он не целовал руки девочкам, — сказал Лебедев.

— То есть как целовал руки девочкам? — взволновался заведующий.

— Губами своими целовал, — сказал Старицкий. — Тане Чиркиной. В темном коридоре. А когда я спросил его, зачем он это сделал, он мне ответил…

И Старицкий сказал на ухо Александру Августовичу, что ему ответил Иванов.

Заведующий побледнел и сказал всем:

— Идите.

Не знаю, о чем говорил потом заведующий с Ивановым. Только Иванов после этого разговора неделю ни с кем не разговаривал.

А член кружка мрачных юмористов Юзька Бродский придумал такой анекдот: петух подошел к курице и спросил: «Можно вам поцеловать руку?» На что курица ответила: «Я не цапля, чтобы стоять на одной ноге».

И мы избрали Бродского председателем КМЮ.

Я уже говорил о том, что за зданием нашей школы находилась запущенная площадка с развалинами старого дома. Мы называли ее «сломка» и, несмотря на опасность таких хождений, часто отправлялись в «экспедицию» по изучению сломанного дома, поднимаясь по разрушенным лестницам, будто висящим в воздухе. Иногда мы находили в кирпичах и в известке патроны от электрических лампочек, куски проводов, а один раз Сашка Чернов нашел там даже петровскую монету.

Разрушенный дом занимал примерно треть всей площадки, а две трети были загромождены битыми кирпичами, стеклами, мусором, который сносили сюда жители соседних домов.

Однажды, к концу урока естествознания, в класс зашел заведующий школой Александр Августович и, тряся своей бородкой, сказал:

— У меня к вам, ребята, есть предложение: давайте превратим площадку за школой в спортивную площадку. Будете на ней играть в футбол, в волейбол, организуем на ней соревнования по бегу, по прыжкам в длину, по метанию ядра. Хотите?

— Хотим! — закричали мы. Как можно не хотеть иметь свой собственный стадион?!

— Но для этого надо приложить усилия, — сказал Александр Августович. — Мы всё должны сделать своими силами. Все классы и педагоги вместе. Надо разобрать остатки разрушенного дома, сложить в одно место все кирпичи. Кстати, часть кирпичей можно использовать и построить возле кабинета естествознания террариум, где у нас будут жить лягушки и черепахи. Будем работать после занятий часа по два в день.

Конечно, все дали согласие. А Ваня Розенберг — редактор нашей стенной газеты — даже выпустил специальный номер, в котором передовица называлась «Школьный стадион», и Бродский написал стихи, которые начинались так:

На другой день, как только окончились занятия, на площадке собралась вся школа.

Здесь были и здоровенные мальчики из последних, старших классов и щуплые малыши, все наши учителя и заведующий Александр Августович.

К сожалению, нам, младшим, не разрешили разбирать дом — это поручили старшеклассникам, и мы им очень завидовали. Нам поручили складывать у стены кирпичи.

Весь наш класс — и мальчики и девочки встали цепочкой от стены школы до разваленного дома и образовали конвейер, передавая по кирпичу из рук в руки.

Очень скоро образовалась высокая и широкая стена из кирпичей.

К нам подошел учитель математики Пестриков и сказал:

— Ребята, справа у разваленного дома лежит большая балка. Перетащите ее в школьный двор, она нам пригодится.

Мы побежали к балке, и десять человек подняли ее. Все поднимали, а одиннадцатый — Женька Данюшевский — командовал: «Раз, два, взяли!» Конечно, командовать было легче, чем поднимать и нести. Мы это ему сказали, он обиделся и перешел на подметание.

Взяв метлу, он размахивал ею и только разгонял мусор по всей площадке. Мы ему это сказали, он обиделся и перешел на собирание валявшихся бумажек.

Одну он поднимал, а десять оставлял валяться. Мы ему это сказали, он обиделся и ушел. Я побежал за ним.

— Куда ты, Женька? — спросил я. — Все работают, а ты хочешь смыться. Посмотри, как работают Лебедев, Кунин и Андреев. Даже Гая Осипова и та таскает кирпичины. Неужели тебе — мужчине — не стыдно?

И Женьке стало стыдно, и он вернулся и лично перенес пятьдесят кирпичей. Правда, он сложил их совсем не туда, куда нужно было, и нам пришлось их все перетаскивать.

Герман Штейдинг переносил самые тяжелые камни и балки. По лбу у него катился пот, руки были исцарапаны, но он даже не отдыхал.

— Что тебе — больше всех нужно? — спросил его Попов.

— Конечно, — сказал Герман, — я же футболист, а мы на этой площадке будем устраивать матчи. И я так думаю, что если взялся за что-нибудь, так уж надо делать по-настоящему.

— А тебе не тяжело таскать такие тяжести?

— Тяжело. Ну и что?

— Ребята! Я сейчас такую дощищу перетащил! Наверное, пуда два, если не больше, — сказал Толя Рясинцев.

— Покажи ее, — попросил Чернов.

— Не помню, куда ее положил.

— А ты вспомни.

— Не могу вспомнить.

— Не было такой доски, — сказал Чернов. — Зачем ты врешь?

— Я не вру, — сказал Толя, — я только немножко пофантазировал.

— Помоги лучше мне перенести эту трубу, — сказал Герман.

Толя ухватился за конец чугунной трубы, а Герман за другой конец.

— Не сачкуй, — сказал Герман, — я взял на себя всю тяжесть, а ты еле коснулся своими пальцами. Не бойся их замарать.