«Ваша дама бита», — должен был сказать Миша, но разволновался, стал заикаться и сказал:

— Ваша дама биха!

В публике (три человека) раздался смех, а я, сказав: «Не вижу ничего смешного», достал пистолет и выстрелил себе в висок. Затем я покачнулся и рухнул на пол, ударившись затылком о паркетину и потеряв сознание. Говорят, что раздались аплодисменты (я упал очень эффектно и даже красиво). Шурка и Мишка вышли раскланиваться, а я не мог встать. И тогда на сцену выскочила моя мама с криком: «Володе плохо!»

Меня долго приводили в сознание, прыскали на меня водой, давали мне нюхать нашатырь, щупали мою голову, и в результате я открыл глаза и встал с головной болью.

— По-моему, у него все в порядке, — сказала Шурина мама. — Не волнуйтесь, Анна Александровна.

— Нет, у него далеко не все в порядке, — заявила моя мама. — И у вашего Шурочки тоже. Если бы у них было все в порядке, они бы никогда не додумались ставить «Пиковую даму». Им бы не пришло в головы искажать великого Пушкина, плевать на музыку великого Чайковского и грохаться неизвестно во имя чего головой об пол. Не знаю, как вас, а меня потряс этот спектакль.

Они же слушали эту оперу в замечательном исполнении. Вот это Германн! Как можно после этого решиться на такое исполнение? Как можно превращать в балаган столь замечательное, великое произведение?! А вы, Леля? Как вы могли это допустить! Идем домой, Володя, тебе необходимо полежать.

Мы оделись и вышли от Навяжских. Я был очень расстроен, а Шура мне сказал в передней:

— А все-таки это был хороший спектакль и мы отлично играли. Ну, так нас не поняли.

А Миша уже на улице спросил:

— Когда же ты мне отдашь аксолотля?

— Мне сейчас не до аксолотлей, — сказал я. — За «ваша дама биха» не дают аксолотлей. Надо текст учить. А халтура меня не устраивает.

Паня Пищик обожала модную до революции писательницу Лидию Чарскую, упивалась ее романами «Княжна Джаваха», «Большой Джон».

Мы, мальчики, не читали Чарскую и только видели ее в Ленинградском Александрийском театре, где она играла в «Маскараде» Лермонтова старую даму в последнем акте. А девочки перечитали в школьной библиотеке все ее книги — слезливые, засахаренные, наполненные вздохами, призраками и сюсюканьем.

В одной из этих книжек Паня прочла о том, как институтки устроили спиритический сеанс, крутили блюдечко и вызывали души покойников. Это произвело такое впечатление на Паню, что она пришла в класс и предложила устроить такой сеанс.

Когда закончилось заседание кружка, девочки остались в классе.

— Если мальчишки не будут нам мешать, они могут остаться, — сказала Паня. — И даже могут принять участие в сеансе.

Павка, Шурка, я — остались.

Паня разложила на столе большой лист бумаги. На нем по кругу были написаны все буквы алфавита. Гая Осипова достала из сумки блюдце, и Тая Герасимова нанесла углем на его краешек черную точку.

— Я буду медиумом, — сказала Паня. — Буду вызывать духов и задавать им вопросы. А вы все подложите пальцы под блюдечко, и оно само вас поведет по тем буквам, из которых сложится ответ духа.

Все сели вокруг стола, и все девочки и мы трое подложили пальцы под блюдечко.

— Тише! — прошептала Паня. — Кого мы вызовем?

— Екатерину Вторую, — сказала Безрукова.

— Нашли кого вызывать! — сказал Шурка. — Лучше уж Софью Ковалевскую.

— Математика и в школе надоела, — сказала Труфанова, — лучше вызвать артистку Сару Бернар.

— Вызываю Сару Бернар. Сара Бернар? Вы здесь? — спросила Паня.

Блюдечко начало шататься влево и вправо и остановилось на букве «у».

— Что значит «у»? — спросил Шурка.

— Подожди, — сказала Герасимова. — Сара Бернар сказала «уй», что значит по-французски «да».

— Вы знаменитая артистка, — сказала Паня, — кого вы считаете своей преемницей у нас?

— Все ясно, — сказал Павка, и блюдечко быстро пошло по буквам п, а, н, ю, п, и, щ. — Паньку Пищик! — закричал Павка.

— Вызовите Ивана Андреевича Крылова, — предложила Элла Бухштаб.

— Иван Андреевич, — сказала Паня дрожащим голосом, — мы просим вас появиться.

— Есть такое дело, — ответил Иван Андреевич.

— Что вы думаете о нас?

Блюдце постояло на месте и потом вдруг заметалось по листу и остановилось поочередно на буквах к, а, к, д, р, у, з, ь, я, в, ы — и получилось: «Как, друзья, вы ни садитесь, все в музыканты не годитесь».

— Убедились в том, что спиритизм существует? — спросила с гордостью Паня.

— Я посмотрел бы, как бы вы спиритовали без меня, — сказал Старицкий. — Это я толкал блюдце, куда надо. А сам Крылов вам ни за что бы не ответил. В следующий раз вызывайте Пушкина. Он вам скажет: «Да здравствует солнце, да скроется тьма!»

Заседание редколлегии классной стенной газеты было в полном разгаре. В номер шло много интересных материалов. Статья Лебедева о Гоголе, заметка Югана о ловле тритонов на бывшей даче графа Сюзора на Каменном острове, гневная статья Корженевской об отставании класса по математике и заметка Зверева о том, как Старицкий разбил лейденскую банку, моя большая статья о византийских монетах (на добрых две трети списанная из Большой энциклопедии), карикатуры Недокучаева на Чиркину и Пищик и передовая статья о результатах письменной работы по литературе, написанная Марией Германовной.

Сашка Чернов рисовал заголовок газеты, Ира Кричинская рисовала виньетки.

И вдруг главный редактор Розенберг сказал:

— И все-таки у нас нет острого злободневного материала. Я предлагаю поместить статью о неприглядном поступке нашего товарища, который вчера ответил на «отлично» Бреговскому только потому, что ему подсказала ответ Муся Гольцман. Если мы будем отвечать только по подсказке, — грош цена всей нашей учебе.

По-моему, это будет острая и злая статья. Если хотите, даже сенсационная. Предлагаю поручить написание этой статьи Полякову.

Я сказал:

— Я писать не буду.

— Почему?

— Это не по-товарищески. Я дружу с Шуркой, и я на него писать не стану.

— Вот это номер! — сказал Розенберг. — Мы все дружим друг с другом и, значит, не будем никого критиковать? Хорошее дело! Значит, у нас будет процветать подсказка, шпаргалки, списывание и мы не будем бороться за высокие показатели в ученье? Значит, мы сдаем все принципиальные позиции? Так? Позор, товарищи!

— Нужно написать эту статью, — сказал Кунин.

— Вот ты и напиши ее.

— Мне неудобно ее писать. Мой папа дружит с Шуриным отцом. И Шура и его отец обидятся. Мне неловко.

— Тогда пусть напишет Бухштаб.

— Я не могу этого писать, — сказала Элла. — Муся моя подруга. Она подсказала Шуре ответ, и у меня не поворачивается рука писать об этом.

— У всех что-нибудь не поворачивается, — сказал Розенберг, — кто же будет писать? Сашка!

— Я не умею писать.

— Тогда нарисуй.

— Я могу нарисовать Навяжского и подсказывающую ему Мусю.

— Отлично! Но все равно нужна статья. Надо разоблачить подсказку. Надо написать, что подсказывание — это не товарищеский поступок, что оно мешает учению и что это обман педагогов. Может быть, напишет Данюшевский?

— Ни в коем случае, — сказал Женька, — я должен Шуре двадцать копеек. Пока он молчит, а выйдет за моей подписью статья, он потребует с меня, чтобы я немедленно отдал.

— Вот тебе двадцать копеек, отдай ему и пиши, — сказал Розенберг.

Данюшевский взял двугривенный, но сказал:

— Нет, я писать не буду. Он все равно обидится.

— Где же ваши честность и принципиальность? — закричал Розенберг. — Может быть, переведем все экзамены на подсказку? Может, перестанем в расчете на подсказку готовиться к урокам? Может, начнем гладить по головке тех, кто ни черта не знает и не хочет знать? Может быть, из ложного чувства товарищества начнем покрывать всех неуспевающих?

— Ладно. Я напишу, — сказал я. — Черт с вами. Но я подпишусь «Всевидец».