Навяжский явился с завязанным ухом.

— Извините, — сказал он, — у меня воспаление среднего уха, и я с компрессом.

— Если ухо не помешает вам в решении задач, пусть оно будет завязано, — сказал Николай Александрович. — Вы решайте, а я уйду на двадцать минут мне нужно в учительскую. За меня в классе останется Юган. Он отвечает за порядок.

Юган уселся на учительский стул, а Николай Александрович вышел из класса.

Задачи были нелегкие, мы все волновались и перечеркивали написанное, но нет-нет да смотрели на Навяжского, который краснел, потел и теребил свою повязку.

— Ребята, я ничего не слышу. Вначале я слышал прекрасно Мишкин голос, а сейчас только гудит. Что это за гул, не понимаю…

Так он ничего и не написал. И когда возвратился Николай Александрович, подал ему пустой листок.

— Я не успел, — сказал он.

— А как же ваша специальная передача? — спросил Гельд.

Шурка покраснел, растерялся и спросил:

— К-как-кая п-пе-редача?

— Телефонная, — сказал Гельд. — Вы изобретатель, и я изобретатель. Я увидел провод, идущий из-под вашей повязки, вышел из класса, выяснил, куда этот провод идет, и мне не стоило труда догадаться, в чем дело.

Тогда я подключился к этому проводу и начал глушить вашу передачу. Вам следовало бы поставить «неудовлетворительно», но за техническое изобретательство я вам ставлю «не вполне». И запомните: всякое изобретательство служит делу прогресса. А ваше — служит только упрочению незнания и темноты. А теперь развяжите свое весьма среднее ухо.

Сейчас в помещении Зимнего дворца — продолжение Эрмитажа, вывешены великолепные полотна европейских мастеров живописи и выставлена скульптура, а в 1924 году здесь были еще комнаты Александра Первого, Александра Второго, Александра Третьего, Николая Первого и Николая Второго — последнего русского государя, — последнего из царского дома Романовых. Все было сохранено так, как было, — спальные и столовые, гостиные и ванные, кабинеты, приемные залы и даже уборные.

Любопытные валом валили во дворец, надевали тряпочные туфли, чтобы не пачкать исключительные паркеты, и поднимались по мраморной лестнице в апартаменты государей, погружаясь в яркий свет дорогих люстр, отражаясь в бесчисленных зеркалах и в зеркальных паркетах, любуясь бесконечными статуями, мраморными и чугунными бюстами, блеском щитов, сабель, алебард и разукрашенными портретами царских особ и представителей их семейств.

А в один прекрасный день даже была объявлена распродажа личных царских вещей трудящимся. Можно было зайти во дворец и приобрести за не очень большую сумму ночную рубаху императрицы Марии Федоровны, ночные туфли Николая Второго или кальсоны Николая Первого, а также кошельки, зубные щетки, флаконы из-под ихнего одеколона, перья, карандаши и всякое барахло их императорских величеств.

— Мы идем на экскурсию в Зимний дворец! — объявил на уроке истории Александр Юрьевич Якубовский своим (взвизгивающим голосом. И мы двинулись во дворец.

Женщина-экскурсовод с насморком и большим кожимитовым портфелем водила нас по бесконечным комнатам и объясняла:

— Мы с вами находимся в спальной императрицы Александры Федоровны, жены Николая Александровича Второго. Вы видите под балдахином ее кровать с шелковым одеялом, обрамленным андалузскими кружевами. Не трогайте одеяло руками. Слева — ночной столик-маркетри. На нем лежит евангелие. Супруга государя была очень религиозной. Это портрет Распутина, а это ее сына царевича Алексея. Прошу всех сюда. Это ванная комната. Здесь царица принимала ванну. Слева портрет Распутина. Старицкий, не трогайте мыло, это подарок поставщика двора — знаменитого парфюмерного фабриканта Ралле. Пройдемте дальше, там еще интереснее…

Мы вошли в кабинет Николая Второго. Письменный стол государя был огражден висящим на кольцах толстым красным шнуром. На столе лежали какие-то бумаги, стояла огромная хрустальная чернильница, фотографии в кожаных рамочках и лежал большой желтый карандаш. На стенах висело много икон.

— Как в церкви, — сказал Гурьев.

— Столько всяких вещей, невозможно понять, как люди жили в такой тесноте, — возмутился Ошмян.

А Ромка (точнее, Иоасаф Романов) подозвал к себе Никсу Бострикова и что-то прошептал ему на ухо, сильно наклонившись, потому что Ромка был очень высоким человеком.

Никса кивнул утвердительно головой и быстро подошел к дежурной музея пожилой даме в пенсне, не сводившей своего пенсне с посетителей кабинета.

— Простите, пожалуйста, товарищ дежурная, вы не можете оказать мне, кто изображен на этой небольшой иконе, вон на той стене, и какого века эта икона?

Дежурная встала со своего кресла и подошла к увешанной иконами и фотографиями стене.

— Это Святой Филарет, — сказала она, — а икона девятнадцатого века. Художественной ценности не имеет.

— Большое спасибо.

Этот разговор отвлек дежурную от письменного стола и привлек внимание экскурсантов. А Ромка в это время просунул свою длинную руку под красный шнур, схватил государев карандаш и молниеносно сунул его в карман своих брюк.

Это видели Маруся Мошкович и Женька Данюшевский. Но они были столь потрясены этим, что только выпучили глаза и молчали.

Мы ничего не приобрели, нас как-то никого не волновало царское барахло, и мы вернулись в школу.

И вот тут Женька не выдержал и оказал:

— Товарищи! Иоасаф украл желтый карандаш Николая Второго.

— Ты с ума сошел, Ромка! Как ты мог совершить подобный поступок?! — возмутился Костя Кунин. — Это же грабеж среди бела дня.

— Спокойно, — сказал Ромка. — Во-первых, царь сам грабил народ, и все его вещи награблены у нас. Это раз.

Так что я не очень уж грабил. И второе: этим карандашом Николай Второй подписывал свои указы, и все это выполнялось мгновенно. И я решил написать этим карандашом письменную по тригонометрии. Если все так, я должен решить все на «отлично». Это будет эксперимент.

Послезавтра Пестриков устроил письменную, и мы (те, кто знал об эксперименте) следили за Ромкой и видели, как он прикрывал страничкой тетради исторический карандаш.

Работу он написал на «не вполне удовлетворительно» и с ненавистью к царизму сказал:

— Цари только обманывали народ!

— Да, глупо, — согласился Селиванов. — Хоть ты и Романов, но это не твой карандаш. Подари его лучше мне.

— Возьми, — сказал Ромка. — Следующую письменную я буду писать обычным хартманом и ручаюсь, она будет выполнена на «отлично». Я все-таки не последний из дома Романовых.

На заседании ШУСа — школьного ученического совета — стоял один вопрос: отставание класса по физике.

Председатель совета Ваня Розенберг сказал:

— Главными отстающими, тянущими наш класс назад, являются Старицкий, Попов и Селиванов. Давайте же спросим у них — в чем дело?

Старицкий сказал:

— Мне не дается физика. Я завалился на Магдебурских полушариях. Их лошади не могли разнять, а ты хочешь, чтобы я с ними справился. Ну, что делать?

— Лучше готовиться к урокам, — сказал Розенберг. — Ты просто не прочитал Краевича и ничего не знал. И нечего ссылаться на лошадей. Ты человек, и ты должен быть умней лошади. Попросим высказаться Попова.

— Он любимчик Акулы, и поэтому он считает, что ему можно пропускать уроки. Он не был на двух последних физиках, — сказал Лебедев.

— Чей я любимчик? — закричал Попов. — Ты за это ответишь! Я тебе за Акулу нос отгрызу!

— Вы слышали? — сказал Лебедев. — Теперь уже совсем ясно, за что его любит Акула. Он сам акуленок.

— Прекрати, Иван. Мы же уговорились, что отменяем все прозвища.

— А почему тогда меня зовут «Сало»? Потому что я толстый? А Людмилу Александровну зовут Акулой, потому что она на уроках пения открывает рот, как будто у нее пасть.

— Мало ли кто как открывает рот. А прозвища мы отменили. А тебя, Ваня, тоже уже неделю как не зовут «Салом». Почему ты пропускаешь уроки, Вадим?