Выступал укротитель хищников Тогарэ. Красивый, молодой, с бронзовым от загара телом, он входил в клетку с тиграми, как учитель в класс. Таскал полосатых усатых тигров за хвосты, вкладывал свою голову им в пасть, тигры хватали у него кусок мяса изо рта, он ложился на ковер из лежащих тигров и ездил на них верхом.

Наши девчонки вскрикивали от ужаса и восторга, а Любовь Аркадьевна закрывала глаза и говорила:

— Я не могу на это смотреть. Это же ужас…

Летали по воздуху бесстрашные акробаты Океанос, музыкальные клоуны братья Костанди играли на бутылках и на пиле, дрессированные болонки танцевали «Барыню», а человек-аквариум Али бен Саиб глотал живых лягушек и выплевывал их обратно. А под конец своего выступления выпил керосин, поднес ко рту зажженную спичку, и у него изо рта вырвался фонтан пламени.

Этот номер произвел самое большое впечатление на Павлушу Старицкого.

С криками, выстрелами и бьющим в нос запахом серы закончили свой сумасшедший номер наездники-джигиты, оркестр заиграл марш «Оревуар», что означало по-французски, как перевела нам Любовь Аркадьевна, «до свиданья», и мы вместе со всеми зрителями покинули цирк.

Мы шли по улице и вспоминали смешных до слез коверных клоунов Франца и Фрица, красавца дрессировщика лошадей Вильямса Труцци, римских гладиаторов и лилипутов. А Павлуша Старицкий говорил только о человеке-аквариуме Али бен Саибе.

Утром на уроке естественной истории, который проводила Александра Васильевна Сабунаева в кабинете естествознания, Старицкий подошел к стеклянному аква-террариуму и сказал:

— Александра Васильевна, я прошу меня извинить, но я хочу провести один опыт.

И он достал из аква-террариума небольшую лягушку.

— Сейчас я ее проглочу, — сказал он, — а потом верну ее на прежнее место.

— Прекрати! — закричала Таня Чиркина. — Меня сейчас вытошнит.

— Тогда не смотри, — сказал Старицкий. — Если меня не вытошнит, то тебя и подавно…

— Александра Васильевна! Отнимите у него лягушку! — закричала Муся Гольцман.

— Старицкий, положите земноводное на место, — сказала Александра Васильевна.

— Пусть он ее проглотит! — закричали мальчики. — Это же цирковой трюк.

— Я воспитываю в себе силу воли, — сказал Старицкий, — и я ее проглочу. Смотрите.

И он взял двумя пальцами лягуху и сунул ее себе в рот.

Мы все замерли. А Леля Ершова крикнула:

— Мама!

Лягушка была среднего размера, но проглотить ее было нелегко. Улыбка исчезла с Павлушиного лица, он явно мучился, но, будучи волевым человеком, он не мог отказаться от своего намерения. И он проглотил ее.

Правда, он подавился лягушкой, закашлялся, но к нему подскочил Юган и ударил его по спине. Лягушка явно прошла.

— Товарищи! Она там скачет! — с ужасом произнес Павел. — Она там прыгает!..

— Запей хоть водой, — сказала Александра Васильевна и поднесла ему стакан с водой.

Он запил, и улыбка вновь появилась на его лице.

Мы все зааплодировали.

— А теперь давай ее обратно! — закричал Селиванов.

Павел открыл рот, но хитрая лягушка так и не появилась.

— Ну, что ты сделал? — спросила Александра Васильевна. — Ты лишил наш кабинет отличного экземпляра.

— Я думал, она пойдет обратно, — сказал Павел. — Не волнуйтесь, я вам поймаю новую, еще лучше.

Этот Павлушин опыт занял почти весь урок, и Александра Васильевна так и не смогла нам рассказать о живородящих папоротниках.

Весь день Старицкий себя неважно чувствовал, часто икал и жаловался на странное ощущение в желудке. Но он был героем дня, и с тех пор за ним укоренилось звание «пожиратель лягушек» или «человек-аквариум».

Пить керосин он уже не пытался.

Николай Александрович Гельд преподавал у нас химию. Я и сейчас вижу его, высокого, стройного блондина, окруженного пробирками, ретортами и тонкими стеклянными трубками. Он смотрит на нас веселыми глазами, а рядом что-то шипит, взрывается, происходят таинственные реакции, что-то дымится и ужасно пахнет.

Муся Гольцман большими глазами смотрит на Гельда и, не глядя в тетрадку, записывает диктуемые им формулы.

Гольцман у нас первая ученица. Она все знает на «отлично», никогда не разговаривает на уроках, всегда поднимает руку и первой решает все задачи. Ей, наверно, позавидовали бы и Менделеев, и Ньютон, и сам Пифагор.

Она не выносит запаха сероводорода и боится азота.

Но она любит Гельда. Она пожирает его своими большими изумленными глазами, следит за каждым его движением и, кажется, готова проглотить мелок, которым он записывает на доске формулы. Она в восторге от его строгого черного пиджака, от выглядывающих из рукавов ослепительно белых манжет с серебряными запонками в виде молоточков, от его выутюженного кремового воротничка и тонко повязанного синего галстука. Она всегда волнуется, когда он вдруг по болезни пропускает урок. Худеет, бледнеет и ходит как потерянная по коридору и заметно розовеет, когда он появляется на пороге химического кабинета.

— Какой твой самый нелюбимый предмет? — спросил у нее как-то я.

— Химия! — решительно ответила Муся.

— Почему же ты так хорошо ее знаешь?

Муся всегда отвечала мгновенно на любой вопрос, но на этот она почему-то не смогла ответить.

— А как ты относишься к Николаю Александровичу?

— К кому? — спросила она и начала почему-то заикаться и, пробормотав «мне нужно бежать», бросилась в химический кабинет, где она устанавливала штативы с пробирками и разжигала спиртовку для опыта с ненавистной ей соляной кислотой, которой не раз прожигала новое платье. А на занятия по химии она всегда являлась в новом платье. Она рыдала, зубря элементы Менделеева и моя химическую посуду.

— До чего же я ненавижу эту химию! — жаловалась она подругам на перемене и смотря на дверь учительской — не выходит ли из нее Николай Александрович.

Она дрожала, когда он проглядывал список учеников, и, если он вызывал не ее, у нее в глазах показывались слезы. Ее всегдашней мечтой было скорее окончить школу, чтобы навсегда забыть эту проклятую химию.

Как-то мы стояли с ней у школьной столовой в ожидании горячего завтрака, и ее нечаянно толкнул пробегавший мальчик из 2-го «А» класса. Она чуть было не упала и выронила учебник. Из него выпала какая-то маленькая фотокарточка.

— Что за фото? — спросил я.

— Это папа моей двоюродной сестры, — ответила Муся, схватила карточку и съела ее.

— Что же ты его кушаешь?

Муся страшно покраснела и выбежала из столовой.

Тогда я не знал, что это была фотография Николая Александровича Гельда. Об этом я узнал через пятьдесят лет, когда Муся стала известным ленинградским химиком.

У папы было хорошее настроение. Он достал виолончель и сыграл «Элегию» Массне. А затем вошел в мою комнату и сказал:

— Пойдем в кино. В «Ниагаре» сегодня идет какой-то ковбойский фильм с участием Вильяма Харта.

Быстро полетели все учебники и тетради. Я схватил пальто, и через минуту мы были на улице. Купили билеты и вошли в зал кинотеатра.

Фильм произвел на меня впечатление. Летели кони, раздавались бессчетные выстрелы, кто-то умирал, катясь под откос, над кем-то проносился гудящий поезд. Но самое главное было не это: через три ряда от себя я увидел Сашу Чернова с какой-то совершенно новой, абсолютно неизвестной мне девочкой. Она была в серой шубке, и на голове у нее была меховая шапочка. Когда она ее сняла, из-под нее выскочила маленькая темная косичка с зеленым бантиком. Девочка показалась мне красивой.

«Все! — подумал я. — Завтра же сообщу всем эту новость. Воображаю, как будет переживать Таня Чиркина. Так ей и надо, между прочим. Как будто на Сашке сошелся весь свет. Как будто нет мальчиков, кроме Сашки…»

И я уже почти не смотрел картину. Я думал о том оживлении, которое внесу в класс, о том, с какими подробностями я буду рассказывать об этом событии.