— Подожди. Ты ведь любил меня? Скажи: «Я любил тебя».
— Я любил тебя, когда мы спали. Тогда ты становилась моей, и я любил. А потом, когда мы садились, ты на диван, я в кресло, я видел другую женщину…
— Да, я другая. Но с тобой я становилась не собой. И этой женщины мне часто не хватает.
— Ты и в самом деле хотела, чтобы я умер?
— Да. Я и сейчас хочу. С тобой трудно жить. Даже если ты далеко.
— Твои слова так противоречивы…
— Ты меня сделал противоречивой. Ты меня сделал грешницей. Я жила, все происходило, как у всех, а ты пришел, все выведал и сказал, что мои мужчины умирают оттого, что меня не любил отец, не любили родители и я не научилась любить. И еще ты говорил... да что говорить, ты — жесток...
— Я это говорил, потому что у тебя есть сыновья… Чтобы ты поняла, что в детей надо вкладывать душу, а то ее не будет.
— И между ними и мной ты влез...
— Как это?
— Помнишь, что ты сказал на Новый год, узнав, что из года в год я дарю им одни и те же подарки?
— Помню.
— Так вот, они все слышали. Убирайся, — вытолкнула из шкафа.
Он картинно упал на ковер.
Она не посмотрела.
Он встал, постоял, глядя на женщину, продолжавшую сидеть среди ночнушек.
Оделся.
— Ты знаешь, что должно было случиться с тобой за то, что ты променял меня на свою свинку? — раздалось из шкафа. — Я все продумала до мелочей.
Он присел перед ней. Отодвинул голубой пеньюар, чтобы увидеть лицо.
Она плакала.
Он вытер ей слезы.
— Что-то я тебя плохо понимаю. Что-то должно было случиться, ты все продумала, а я променял.
— Не дурачься. Ты ведь догадался...
— Я догадался? О чем?
— Да у тебя на лице все было написано, что ты догадался...
— Что ты хочешь со мной что-то сделать?
— Да! Ты ушел с этими мыслями в туалет, а вернулся на что-то решившимся.
— В туалете мне пришло в голову, что я — параноик. А что ты хотела со мной сделать?
— О, многое! Ты заслужил! Ты догадался, как и почему умер Борис, хотя я врала тебе, много врала. Ты понял, что привело Глеба к гибели, но не стал относиться ко мне с уважением. Я фактически убила двух человек, нет, трех — потом Димон повесился — а ты смотрел на меня как на женщину, которую приятно трахать, и которой нравиться с тобой трахаться. А потом и вовсе променял на морскую свинку. Если бы ты ее выкинул…
— Да, я многое из твоей жизни понял, даже на повесть хватило…
— Как ты ее назвал?
— «Руслик-Суслик и другие».
— «Другие» — это я?
— В основном — да. Ты должна понимать, что ты для меня одновременно и женщина, и человек. С женщиной я спал, а человека старался понять. И уразумел, что и Борис, и Глеб, и Димон все равно погибли бы. И потому ты — не хладнокровная убийца, а орудие судьбы. И более того, я пришел к мысли, что и Борис, и Глеб и Димон были по отношению к тебе орудиями судьбы. Вы все жили в своем своеобразно искривленном пространстве, Танатосом искривленном, и потому потихоньку друг друга истребляли...
— А ты не в этом пространстве живешь?
— Нет. В моем пространстве нет отцов, дающих согласие на убийство сыновей, нет женщин, убивающих мужей, в моем пространстве есть поэты с дынями в руках, поэты, которые ночью о тебя спотыкаются и падают на кулеш, оставленный на завтрак. В моем пространстве есть женщина Ксения, почти есть, потому что она проникла в него одним лишь влагалищем и чуть-чуть левой грудью, под которой я иногда чувствовал сердце...
— Трепач! Ты все превращаешь в слова.
Голос был нежным. Точки соприкосновения их миров были определены верно.
— А что ты собиралась со мной сделать? — поцеловал в губы.
— Почему собиралась? Я и сейчас собираюсь.
— Я не секс имею в виду.
— Я тоже.
— Ну так что?
— Я собиралась выдать тебя Александру Константиновичу.
— Выдать?!
— Да. Я помнила, что в августе ты собираешься пройти пешком от Адлера до Ялты. И придумала поймать тебя здесь. Наняла пляжных боев, чтобы не пропустить, если появишься, когда обед или еще что. И ты попался. Все получилось, как я хотела...
— Что получилось?
— Все. Охранники тебя видели. А придумала я вот что: на пляже ты увидел меня, воспылал и решил изнасиловать, дождался вечера, проник в дом, спрятался в шкафу... Вы бы оба умерли. Ты и Александр Константинович.
«Черт, опять изнасилование шьют! Что ты с ними поделаешь!» — подумал Смирнов и спросил:
— А почему не так все получилось?
— По глупости. Сначала захотелось побыть с тобой, потом понадеялась, что ты выскочишь из шкафа, когда он начнет меня трахать.
— А у него не получилось, и вместо трагедии получилась комедия.
— Да... И нет. Хочешь, я стану, как ты любишь?
Сердце Смирнова застучало.
Ксения поднялась на кровать, стала на четвереньки. Он не заставил себя ждать.
Через двадцать минут они прощались.
— Я рад, что ты у меня была.
— Я не была. Когда мне захочется лечь с тобой или убить, я тебя найду. А теперь уходи — сейчас явится Александр Константинович.
Она дала ему магнитную карточку и желтую куртку дворника.
Надев ее, он ушел.
Экстремальный секс
Вечером фон Блад, вполне довольный будущим изменением своих географических координат, устроил прощальный ужин. Надежда, севшая напротив, щебетала без умолку — из тысяч слов, что она сказала в начале ужина, легко извлекался сухой остаток в виде следующего тезиса: — Через два дня мы будем пить пиво в стране маори, птиц киви и султанских кур, а ты, простофиля, останешься здесь
Последующие несколько тысяч слов выразили следующую идею, от которой вино показалось мне кислым: — А мог бы поехать со мной, или остаться со мной и этим замком.