И с этим мы уходим; сцена остается темною, и на ней у столбов одни бесчестные, — заключил Термосёсов и вдруг, быстро поднявшись, взял Омнепотенского за плечи и сказал:

— Ну так приноси сейчас сюда бумагу и пиши.

— Что писать? — осведомился Омнепотенский.

— Приноси: я скажу тогда. Пойди-ка сюда в уголок!

— Вот что напишешь, — заговорил он на ухо Омнепотенскому. — Все, что видел и что слышал от этого Туганова и от попа, все изобрази и пошли.

— Куда? — осведомился, широко раскрывая от удивления свои глаза, Омнепотенский. Термосёсов ему шепнул.

— Что вы? Что вы это? — громко заговорил, отчаянно замахав руками, Омнепотенский.

— Да ведь ты их ненавидишь! — заговорил громко и Термосёсов.

— Ну так что ж такое!

— Ну и режь их.

— Да; но позвольте… я не подлец, чтоб…

— Что тако-ое? Ты не подлец?.. Так, стало быть, я у тебя выхожу подлец! — азартно вскрикнул Термосёсов.

— Я этого не сказал… — торопливо заговорил Омнепотенский, — я только сказал…

— Пошел вон! — перебил его, показывая рукою на двери, Термосёсов.

— Я только сказал…

— Пошел вон!

— Вы меня позвали, а я и сам не хотел идти… вы меня зазвали на лампопό…

— Да!.. Ну так вот тебе и лампопό! — ответил Термосёсов, давая Омнепотенскому страшнейшую затрещину по затылку.

— Я говорю, что я не доносчик, — пролепетал в своем полете к двери Омнепотенский.

— Ладно! Ступай-ка прогуляйся, — сказал вслед ему Термосёсов и запер за ним дверь.

Смотревший на всю эту сцену Ахилла неудержимо расхохотался.

— Чего это ты? — спросил его, садясь за стол, Термосёсов.

— Да, брат, уж это лампопό! Могу сказать, что лампопό.

— Ну а с тобой давай петь.

— Я петь люблю, — отвечал дьякон.

Термосёсов чокнулся с Ахиллою рюмками и, сказав «валяй», — запел на голос солдатской песни:

Николаша — наш отец,

Мы совьем тебе венец.

Мы совьем тебе венец

От своих чистых сердец.

— Ну валяй теперь вместе; — и они пропели второй раз, но Ахилла вместо «чистых сердец» ошибся и сказал: «от своих святых колец».

— «Сердец», — крикнул ему гневно Термосёсов.

— Не все равно, колец?

— Каких колец?

— Ну, подлец, — пошутил Ахилла.

— Каких подлец? Ты что это, тоже?.. Как ты это смеешь говорить? А знаешь, я тебя за это… тоже этаким лампопό угощу?

Добродушный Ахилла думал, что Термосёсов с ним шутит и хотел взять и поднять Термосёсова на руки. Но Термосёсов в это самое мгновение неожиданно закатил ему под самое сердце такого бокса, что Ахилла отошел в угол и сказал:

— Ну, однако ж, ты свинья. Я тебе в шутку, а ты за что же дерешься?

— Да ты, скотина, знаешь ли, за кого ты эту песню пел? — гневно спросил Термосёсов.

— Почему я могу это знать? — отвечал весьма резонабельно Ахилла.

— Так вот, вперед знай: это про Некрасова пето «Николаша наш отец» — это про Некрасова песня. А ты, небось, думал черт знает про кого? Ну вот теперь будешь знать, про кого. Хочешь если петь и пить, напиши сейчас, что я тебе стану говорить.

— Да я тебе что же за писарь такой?

— Писарь? Не писарь, а ты говорил, что тебе попова политика осточертела?

— Ну говорил.

— А напишешь штуку, и не будет попа.

— Да ты что же это такое говоришь? — вопросил, широко раскрывая глаза, Ахилла.

Он в самом деле ничего не понимал, куда это идет и к чему клонится, и простодушно продолжал:

— Это от лихорадки симпатию пишут, а ты что?

— Что? Вот что, — проговорил Термосёсов, убедясь в несоответственности Ахиллы для его планов, и вдруг, взяв со стола шляпу Ахиллы, бросил ее к порогу.

Ахилла молча посмотрел на Термосёсова и, подойдя к своей шляпе, нагнулся, чтобы поднять ее, но в это же мгновение получил такой оглушительный удар по затылку и толчок в спину, что вылетел за дверь и упал на дорожку.

Подняв голову, он увидел на дверях, из которых его вышвырнули, Термосёсова, который погрозил ему короткою деревянною лопатою, что стояла забытая в беседке, и затем скрылся внутрь беседки и звонко щелкнул за собою задвижкою двери.

Термосёсов остался с Данкою наедине. Неудачно заиграв сегодня на Варнаве и Ахилле, он решил утешить себя немедленной удачей в любви. Данка почувствовала это, затрепетала, и на этот раз совершенно недаром.

Ахилла едва отыскал свою палку, которую вслед за ним вышвырнул ему из беседки Термосёсов. Отыскивая в кустах эту палку, он с тем вместе отыскал здесь и Варнаву, который сидел в отупении под кустом на земле и хлопал посоловевшими и испуганными глазами.

— А, это ты, брат, здесь, Варнава Васильич! — заговорил к нему ласково дьякон. — Ведь лампопό-то какое! Ах ты, прах тебя возьми совсем-навсем! Пойдем его вдвоем вздуем сейчас!

— Нет, уж что!.. — протянул кое-как Омнепотенский.

— Отчего?

— Да у меня… смерть болова голит.

— Ну, «болова голит»… Опять начал: «Лимона Ивановна, позвольте мне матренчика». Иди, — ничего, пройдет голова.

— Нет; что ж это… кулачное право… Я не хочу драться.

— Да что он тебе такое сказал обидное?

— Этого нельзя говорить.

— Отчего же нельзя?

— Нельзя, потому что… вы теперь на него сердиты и вы… можете это рассказать кому-нибудь.

— Ну так что ж? Да, если он чему дрянному тебя учил, так отчего же этого и не рассказать?

— После… худые… худебствия… худые последствия это может иметь, — выговорил наконец Омнепотенский.

В это время, прежде чем Ахилла собрался ответить, в садовую калитку со двора взошел сам акцизный чиновник Бизюкин и, посмотрев на Ахиллу и на Омнепотенского, проговорил:

— Ну, ну, однако, вы, ребята, нарезались.

— Нарезались, — отвечал Ахилла, — да, брат, нарезались, могу сказать.

— Чем это вы? — запытал Бизюкин.

— Лампопό, брат, нас угощали. Иди туда, в беседку — там еще и на твою долю осталось.

— Осталось? — шутливо переспросил Бизюкин.

— Будет, будет, — на всех хватит.

— А вы, Варнава Васильич, что же все молчите?

— Извините, — отвечал, робко кланяясь Бизюкину, Варнава. — А что?

— Знакό лицомое, а где вас помнил, не увижу, — заплетая языком, пролепетал Варнава.

— Ну, брат, налимонился, — ответил Бизюкин, хлопнув рукою по плечу Варнаву и непосредственно затем спросил Ахиллу:

— А где же моя жена?

— Жена? А там она, в беседке.

— Что же, ее одну оставили?

— Да на что же мы ей? У них там лампопό идет.

— Да что вы помешались все, что ли, на этом лампопό? У кого, у них? С кем же она там?

— Она? Да там с ней Термосёсов.

Бизюкин без дальнейших рассуждений с приятной улыбкой на лице отправился к беседке, а Ахилла, нежно обняв рукою за талию Варнаву, повел его вон из саду.

Бизюкин не взошел в беседку, потому что в то самое время, когда он ступил ногой на первую ступеньку, дверь беседки быстро распахнулась и оттуда навстречу ему выскочила Данка, красная, с расширенными зрачками глаз и помятой прической. При виде мужа, она остановилась, закрыла руками лицо и вскрикнула:

— Ах!

— Чего ты, Дана? — спросил ее участливо муж.

— Не говори! ничего не говори!.. я все скажу… — пролепетала Данка.

— Ты взволнована.

— Нет, — отвечала она и, быстро сделав пять или шесть шагов до первой скамейки, опустилась и села.

В эту минуту из беседки вышел Термосёсов. Он, нимало не смущаясь, протянул Бизюкину обе руки и сказал:

— Здорово! Какой ты молодчина стал и как устроился! Хвалю! весьма хвалю! А более всего знаешь, что хвалю и что должен похвалить? Отгадай? Жену твою я хвалю! Это, брат, просто прелесть, сюпер, манифик и экселян![27]