– Это твое право иметь и хранить свои тайны и секреты. Я вот не имею права выдавать никому, даже самым близким родным, ничего из доверенного мне пациентами. Все, что ты будешь здесь говорить, я также не имею права разглашать без твоего согласия.

Далее я плавно перешла к основным правилам аналитической терапии. Мы договорились о начале терапии с частотой один раз в неделю. Я была уверена, что это случай классического невроза – повторение травмы. Он также был связан с мамой и темным подъездом – утробой. Позитивное воздействие неизвестного препарата и недоверие к нему оставляло впечатление эффекта плацебо.

Информация, которой я владела, позволяла предполагать наличие неразрешенных эдиповых проблем, а также (хотя об этом речи не было) несложившихся, или вернее, сложившихся отрицательно переживаний, – тревоги, зависти, ревности, агрессии – связанных с матерью. В связи с преждевременными родами затруднения в отношениях могли вызывать бессознательные негативные чувства у обеих. У матери: я плохая мать, ребенок избегает моего лона, а потом груди. Удочери: есть кто-то, кого любят больше меня, здесь (в лоне) стало настолько страшно, что надо выскочить наружу, родиться. Но и здесь все осложнено. Условия искусственного вынашивания, – кювез, тишина и безмолвие, одиночество – встречи мамы и дочки не более двух раз в день.

Способствовало ли это появлению и развитию эмоциональных связей, доверию и уверенности в отношениях матери и ребенка? Не с этим ли связано приступообразное поведение девочки до 3 лет? Она падала (демонстрация смерти, акция страдания?), билась в истерике (агрессия-отчаянье).

Новейшие психоаналитические исследования и данные экспериментальной психологии доказывают значение первичной привязанности и опасные последствия их деформации, в частности, в случаях преждевременных родов.[46]

Я понимала сложность предстоящей работы, связанную не только с особенностями подросткового возраста, но и многочисленными неудачами Евы, ее фиксацией на «этом», как она называла свой энурез. Я решила начать с поддерживающей терапии и не спешить с переходом к собственно психоаналитической, чтобы дать пациентке возможность почувствовать безопасность и надежность терапевтических отношений.

Первые 3 месяца она была осторожна, подчеркнуто вежлива. Интонации голоса приглушенные, лишенные выразительности. Ева не уклонялась от ответов на мои вопросы, но обо всем говорила неопределенно, отстраненно, не выражая ни своего отношения, ни переживаний. Она была как бы около, где-то рядом со своим детством, родителями, играми и подругами. Словно наблюдатель, она перечисляла факты и события. Я слегка подбадривала ее, полушутливо подталкивая неоднозначными междометиями, выражающими эмоциональную причастность.

Отсутствие моих оценок и интерпретаций вначале смущало Еву. Возникали паузы, которые, чтобы не увеличивать ее тревогу, я заполняла вопросом или переводила разговор на иную тему. Я обнаружила в своих записях достаточно часто повторяемые мною поддержки типа: «Если тебе не хочется, об этом можешь сегодня не говорить», или «Это, может, и важно, но не стоит спешить, расскажешь тогда, когда будешь готова, захочешь» и пр.

Ева постепенно обретала свободу и уверенность, а терапия начала уже входить в аналитическое русло, когда она вдруг рассказала о своем часто повторяющемся сне. Она ищет туалет. Она идет по темному, узкому, длинному коридору. Потом что-то происходит. Она теряется, пугается. Дальше не помнит ничего. Потом вдруг оказывается на унитазе и долго писает.

– В этот момент я всегда просыпаюсь, – говорит она и замолкает, смотря мне в глаза, словно ждет моих комментариев.

– И что? – спрашиваю я. Она повторяет:

– И просыпаюсь.

Я:

– И...

Она:

– Как обычно.

– Как обычно? – повторяю я.

Пауза начинает угнетать. Ева продолжает молчать. Я вновь задаю вопрос:

– Что ты чувствуешь?

– Во сне приятно, просыпаюсь – злюсь.

– Злишься?

Она продолжает молчать.

– Злишься, потому что?

– Да, – говорит она зло и продолжает, – опять! Каждый раз!

После паузы я уточняю свой вопрос:

– Ты злишься на себя или на свое тело?

– Не знаю, – отвечает она растерянно и как-то сникает. Вновь возникает пауза, после которой я говорю полушутливо-полусерьезно:

– Оставь свое тело в покое, оно само справится, найдет дорогу в туалет. Всему свое время... не спеши.

Я начинаю уточнять детали ее приготовления ко сну, засыпанию, спрашиваю о расположении мебели в спальной комнате, кровати и пр., и тут выясняется, что спит она в постели папы!

Перебралась она туда в ту злосчастную ночь, когда ее с мамой напугали в подъезде. Папа был в отъезде (он первым уехал на заработки, а через полгода к нему присоединилась и мама). С тех пор и после отъезда матери она стала спать в постели отца.

– Ева, – спрашиваю я, – у тебя есть своя кровать? Где она?

– В той же комнате, в углу напротив, – отвечает Ева.

– Ева, как ты думаешь, чье место в постели папы? Она смотрит сквозь меня в пустоту, на лице недоумение. Я продолжаю спокойно и доброжелательно:

– Я понимаю, что это приятно, но твое место в твоей кровати, твоей постели, а позже – рядом со своим мужем.

Она, слушая меня, напряженно вслушивается, вглядывается, недоумение сменяется растерянностью.

– Да, да, если даже обе кровати твоих родителей свободны, это их законное супружеское ложе даже в их отсутствие. И у тебя есть свое законное ложе, твоя кровать, место твоих грез, снов и фантазий. Никому, даже детям, не дано права занимать чужие места, тем более постели родителей.

Я не даю ей опомниться:

– Ты не знала этого, но теперь знаешь. Вернись в свою кровать. Возьми самое хрустящее накрахмаленное белье, застели свою постель и мечтай о своем будущем. Оно твое! У тебя есть свое место! Оно в твоей собственной постели и пространстве твоей жизни.

Этой темы мы обе не касались ни разу в продолжении всей терапии.

На сеансах Ева все чаще начала говорить о своих отношениях с матерью, о том напряжении, которое она испытывает при мысли о предстоящей встрече.

– Она меня не понимает. Потому что. – возникает пауза (я не спешу ее заполнить), и Ева договаривает:

– ...Она меня не знает, не чувствует, чего я хочу.

– Тебе кажется, что она тебя не любит?

– Не то что не любит, наверное, любит, но как-то не так.

Ева замолчала.

– ...Как тебе хочется? – продолжаю я. – Да, ты растешь, Ева, меняешься, мама далеко, она, возможно, не успевает привыкнуть к одним изменениям своей дочери, как у тебя появляются новые.

Она смеется:

– Наверное. Одежда, которую она присылает мне, почти всегда мала, хотя она спрашивает размеры. Быстро расту.

На 22-м сеансе Ева какая-то необычайно игривая. Заметно, что она сдерживает себя. Хотя мило болтает о том о сем, незначительном. Замечаю, что она явно подразумевает нечто иное, я жду, не задавая вопросов. К концу сеанса она, опустив глаза, стыдливо произносит:

– Уже две недели сухо. Я не сразу поняла.

– Сухо... – она молча, выжидающе, терпеливо смотрит мне в глаза.

– А, – до меня дошло, – в твоей постели сухо. Ты удивлена?

Она задиристо:

– А вы?

– А как ты думаешь?

– Я думаю, вы знали, – смеется она, – но не говорили. Спасибо вам, – говорит Ева, – этот поганый сон больше не снится.

– Это твой сон, и он был нужен тебе, как и «это».

– Больше не будет? – спрашивает она.

– А что, ты хочешь прекратить терапию? – отвечаю я вопросом.

– Как скажете вы.

– Разве мы договаривались работать над «пипи»?

Ева прерывает меня:

– До отъезда к маме я хочу приходить еще.

К моменту расставания Ева переполнена радостью предстоящей встречи. Она приготовила сюрприз.

– Я и бабушку попросила ей не говорить, что все прошло. Она сама хочет сообщить матери о своем успехе, не тревожась за то, что мать не поймет ее радости.