Теперь рассмотрим рисунок слева направо: как рисовал Гайк. Первая фигура – тетя, она возглавляет хоровод. Итак, во главе семьи – Тетя и Отец, мама с папой большого семейства. У обоих самые большие головы. Оба открывают и замыкают границы семьи. Однако одновременно тетя и родители Гайка изображены одинаково застегнутыми – послушно пристегнутые сестры и брат. Что означают в данном случае эти застежки-пуговицы, если не символ покорности старших детей, в отличие от всесилия обнаженных?

Гайк никак не комментировал свой рисунок, лишь назвал каждого члена семьи. Тем не менее рисунок явно демонстрирует патологию. Налицо нарушение истины первородности, места и времени в иерархии трех поколений. Всепоглощающий нарциссизм ущербного родительства, удерживающий своих детей в вечном детстве, поразил всех членов семьи. Никто не имеет личной свободы и права на выбор, все связаны по рукам. Даже их собственные дети – в едином хороводе, этой вакханалии лжи.

Вечный ребенок – отец Гайка, будучи мужем и отцом (вспомним высказывание жены: «У меня трое детей»), его сестра, тетка Гайка, навеки дочь своего отца, так и не вышла замуж, воспитывает племянников. Оба они не нашли достойного изображения. Ибо нет равного, подобного отцу-прародителю. И он остался ее единственным мужчиной.[65]

Прародитель-отец, лишенный рта, молчит. Все остальные лишены органов слуха, навеки скрывают истину. Пра-мать (жена его) – вообще пустая голова (по рисунку). Учитывая историю появления на свет Гайка[66] как заместителя умершего Гайка 2-го – на фоне подобного инцестуозного смещения семья обречена на психологическое расстройство. Можно утверждать, что началом терапии Гайка является принятие им воли-закона своего истинного отца. Вначале в выраженном словом согласии, затем, на первом сеансе, – в болезненном акте сепарации от тела матери (чем не запоздалая операция-кастрация сросшихся в психотической связи бессознательного тел, лишенных автономии!). Она болезненна для обоих. У матери – пустота в животе (он у меня в кишках сидит). Вследствие автономии, отделения сына эта пустота начинает заполняться аллергической сыпью. Сын же, лишившись матери, теряет голос (символ их слитности).

Гайк, благодаря символической основе этого болезненного акта отсечения – словам, несущим ему возможность самостоятельного бытия и способов пережить страх через воображаемое – быстро, можно сказать мгновенно, осознает себя в реальности. Теперь у него есть отец-защитник, который хочет его видеть мужчиной.

Далее позитивные результаты в терапии Гайка накапливаются стремительно. На сеансах он сам выбирает себе вид работы: либо рисование, либо игру, реже лепку. Характер и содержание его высказываний в процессе работы, сюжеты игр[67] позволили мне уловить момент моего вступления в терапию. На начальном этапе – нейтрального соучастия в форме эха или полувопроса, позже – для интерпретации. Реакции Гайка следовали мгновенно. Отдельные фрагменты работы позволяют представить этот динамичный процесс осознания, становления и интеграции собственного «Я» Гайка. Привожу фрагмент 8 сеанса.

Играет в семью. Злой Кики из-за забора пытается украсть собаку или цыпленка. Гайк комментирует тихим голосом. Затем начинает орать и бить Кики, расшвыривая остальных кукол – членов семьи:

– Вот так. Вы не трогайте мою жизнь! Вы все жадные, ничего мне не даете, – тихим голосом комментирует он.

– Не дают? – спрашиваю я так же тихо.

Гайк словно не слышит и, не глядя в мою сторону, продолжает:

– Он не понимает, что может все брать сам.

– Сам? – в той же тональности, с той же вопросительной интонацией спрашиваю я.

Гайк продолжает делать вид, что не слышит меня, в голосе его нарастает возбуждение:

– Ему отец так велел.

В наступившей паузе Гайк торжественно смотрит на меня. Я молча, спокойно выдерживаю этот взгляд, требующий подтверждения, подкрепления и поддержки. Я обхожу эту ловушку нейтрально-пассивным эхом полуответа-полувопроса, в очередной раз предоставляя Гайку свободу выбора:

– Отец велел?

Гайк, не дождавшись ответа, продолжает играть, поменяв сюжет. Теперь это пластмассовый набор мебели и кукол.

– Это семья, – перекладывая стулья ближе к столу, он продолжает, – у них родится ребенок, а они еще не знают, мамы у них нет.

– И папы тоже нет?

Гайк, не отвечая на вопрос, продолжает:

– Он дурной, он думает, что он родит ребенка как мама. – После паузы продолжает:

– Никто ему не рассказал.

Пауза. Гайк вводит в игру нового персонажа – цыпленка, который в игре все время теряется, убегает и вновь возвращается.

Вот фрагмент 12 сеанса.

– Изумрудные кроватки, изумрудный город. Большая кроватка – золотая.

Разложив остальные детали фермы, продолжает говорить:

– Их много, все не поместятся в одном доме. И начинает делить хозяйство.

– Мальчики и девочки пошли отдельно. А эта собака еще не привыкла к своим папе и маме.

Или вот еще один сюжет. Гайк убивает робота, которого собрал из «Лего»: «Сейчас я его убью!» Бьет по фигуре кончиком фломастера, переходя на шепот, начинает, разгуливая по кабинету, приговаривать: «Я убил всех». Затем с более низкими интонациями: «Сейчас все узнают, что я сильный».[68] Садится и начинает «убивать» всех кукол – расшвыривает их. Затем начинает возвращать им жизнь, нацепляя на них кругляшки и спрашивая каждую: «Хочешь со мной дружить?»

Эту же реанимацию, избавление от кошмара истории своего рождения демонстрирует рисунок (см. рис. 11), где на нижней части (дне) под причудливой волной крест – могила Гайка. На вершине холма дерево с зеленой кроной, рядом с деревом кораблик. В верхнем левом углу дом-крепость без окон и дверей. Из правого угла фундамента провисла длинная веревка с гарпуном к кроне могильного дерева. На этой веревке, почти в центре, словно канатаходец, стоит пика – причудливое перо, противоположный конец которого нацелен на другой объект в верхнем правом углу рисунка. Объект напоминает дом с дверью и окном. Он поменьше размером. Сама пика на привязи той самой причудливой волны.

Весь сеанс Гайк рисовал без комментариев. Я выбрала его второй рисунок, так как его содержание позволило мне заговорить в конце сеанса о приближении расставания.

– Я вижу, как ты окреп, Гайк, вырос, многое можешь сам. Я думаю, что ты уже справишься со своими проблемами самостоятельно. Ты согласен со мной?

Гайк не принял моего предложения.

– Нет, я похожу еще.

Мы обсудили возможность подготовки к расставанию и сократили сеансы до одного раза в неделю, на что он согласился.

На следующий сеанс Гайк принес свои игрушки: две пластмассовые акулы (большую и маленькую). Он показал мне, как у них открываются зубастые пасти. «Это мама с ребенком». Высыпав из коробки все игрушки на пол, он демонстративно удалился в противоположный угол кабинета. Разлегшись на ковре, начал играть с акулами. Лежа на спине, взяв в каждую руку по акуле, он их то приближал, то удалял друг от друга. Неожиданно Гайк меняет и героев, и сюжет игры.

– Это отец с сыном, потому что мамы не бывают такими злыми. Далее следует сценарий по Эдипу: то сын приносит отцу еду, то отец кидается на сына, чтобы его сожрать. Затем отец приносит сыну еду, но тут же отнимает ее. Неожиданные каннибалистические фантазии переходят в военные баталии. Еда превращается в бомбу. Сын побеждает, бросив в отца бомбу.

– Бедный папа, сейчас он полетит на солнце! От солнца у отца загорелся хвост!

Голосом папы:

– Ой, хвост горит!..

На мое «Ага» Гайк, привстав на колени, хихикает.

На последнем сеансе он пожелал лепить. Устроился напротив меня за журнальным столиком, как обычно при рисовании, начал делать колбаски, шарики, соединяя их друг с другом, а потом стал увлеченно лепить большой блин.