Этот человек, привыкший притягивать к себе глаза, губы, сердца, привыкший к тому, что стоит ему бросить взгляд — и поплавок тотчас же дрогнет, вот уже несколько месяцев никак не мог расшевелить бесстрастную, холодную натуру Шифры. При нем она играла роль добросовестной кассирши, считала, вычисляла, переворачивала тяжелые страницы, показывала вздыхателю лишь бархатистую округлость своего профиля или дрожь улыбки в углах глаз, в кончиках ресниц. Прихоть славянина сначала тешилась этой борьбой: тут еще было задето его самолюбие, так как на него были направлены все взоры Большого клуба, а кончилось дело тем, что увлечение вылилось в самую настоящую страсть, вскормленную пустотой его праздной жизни, — страсть, пламя которой, не встречая препятствий, поднималось кверху прямо. Каждый день он приходил к ней в пять часов — в самое лучшее время парижского дня, в час визитов, в продолжение которых решается вопрос, как повеселей провести вечер, а молодые люди из числа завсегдатаев клуба, завтракавшие в агентстве и увивавшиеся вокруг Шифры, один за другим почтительно уступали ему место. Отступление молодежи, уменьшавшее цифру мелких доходов агентства, усиливало холодность красавицы, а так как Иллирийский Лев ничего больше не приносил, то Шифра уже стала прозрачно намекать Христиану, что его присутствие ее тяготит, что хотя он и король, а все-таки окошечко ее кассы ему не принадлежит, но на другой день после разговора с Томом все вдруг изменилось.
— Вас видели вчера вечером в Фантазии, ваше величество…
Этот вопрос, подкрепленный томным и грустным взглядом, приятно взволновал Христиана II.
— Да, правда… Я там был…
— И не одни?..
— Но…
— Ах!.. Есть же счастливые женщины!..
Чтобы ослабить вызов, содержавшийся в этой фразе, она поспешила добавить, что ей давно ужасно хочется побывать в этом театрике, посмотреть шведскую танцовщицу, «ту самую, — вы понимаете, о ком я говорю?..». Но муж никуда ее не возит.
Король предложил ей свои услуги.
— О! Вас все знают…
— Если мы с вами спрячемся в глубине бенуара…
Одним словом, они назначили друг другу свидание на завтра, так как завтра Том должен был вечером куда-то уйти. Ах, как они чудно провели время! Вот она, в первом ряду ложи, одетая скромно, со вкусом, по-детски непосредственно восхищается танцем иностранки, ставшей в Париже знаменитостью на час, этой шведки с угловатыми жестами, с тонкими чертами лица, с глядящими из-под начесов белокурых волос блестящими черными глазами — глазами грызуна, в которых радужка сливается со зрачком, восхищается ее летящими движениями, ее безмолвными метаниями, в которых у нее, — тем более что она одета во все черное, — есть что-то от слепого испуга огромной летучей мыши.
— Как мне весело!.. Как мне весело!.. — повторяет Шифра.
А король-вертопрах неподвижно сидит сзади нее, с коробкой конфет на коленях, и думает о том, что никогда еще не испытывал он такого упоительного чувства, как от прикосновения к этой голой руке, выступающей из кружев, как от этого свежего дыхания, струю которого он по временам ощущает на лице.
Из театра Шифра должна была ехать к себе на дачу, он вызвался проводить ее до вокзала Сен-Лазар и в карете, забывшись, прижал ее к своей груди.
— О, вы мне испортите все удовольствие! — печально сказала она.
Громадный зал первого класса был безлюден и слабо освещен. Сидя рядом с Христианом на скамейке, Шифра, дрожа от холода, куталась в его широкие меха. Здесь она уже не боялась, держалась непринужденно, беспрерывно что-то говорила королю на ухо. Мимо них время от времени проходил, покачивая фонарем, кто-нибудь из железнодорожных служащих или же ватага актеров, живших за городом и теперь возвращавшихся после спектакля. В стороне от каждой такой ватаги держалась, свято оберегая свою тайну, сплетшаяся в объятии влюбленная парочка.
— Как они, должно быть, счастливы!.. — шепотом говорила Шифра. — Ни уз, ни обязанностей… Всегда следовать влечению сердца… Все остальное — обман…
Увы! Она испытала это на себе. И тут она совершенно неожиданно, как бы увлекшись, с тронувшей Христиана чистосердечностью рассказала свою грустную историю: на парижских улицах что ни шаг, то силки и соблазны для девушки, по милости скупого отца — бедной; в шестнадцать лет она пала жертвой роковой сделки; жизнь разбита; четыре года она провела со стариком, которому она нужна была только как сиделка; затем нежелание снова очутиться в лавке ничем не брезгующего папаши Лееманса и необходимость иметь руководителя, иметь опору в жизни заставили ее отдать руку Тому Льюису, этому денежному мешку. Она всецело посвятила себя ему, пожертвовала собой, отказалась от всех радостей, похоронила себя заживо на даче, потом стала работать в конторе, и за все про все она доброго слова не слышит от вечно занятого своими делами честолюбца, более того: при малейшей попытке к бунту, стоит Шифре намекнуть, что ей хочется повеселиться, как он сейчас же ставит ей на вид ее прошлое, хотя она никакой ответственности за него не несет.
— Опять-таки из-за моего прошлого, — вставая, сказала она, — мне была причинена кровная обида, скрепленная вашей подписью в книге Большого клуба.
Звонок к отходу поезда прервал на самом интересном месте этот тонкий сценический эффект. Рукой и глазами послав Христиану прощальный привет, Шифра пошла своей скользящей походкой, мелькая легкой чернотою платья, а Христиан, потрясенный, ошеломленный тем, что только что услышал, продолжал стоять неподвижно… Так, значит, это ей известно?.. Откуда?.. О, как он ненавидел себя в эту минуту за свое подлое бахвальство!.. Всю ночь он писал ей письмо, испрашивая прощения на французском языке, усыпанном всеми цветами национальной иллирийской поэзии, которая сравнивает возлюбленную с воркующей голубкой, с розовой ягодкой боярышника.
Упрек за пари оказался удачнейшей выдумкой Шифры. Это давало ей огромное преимущество перед королем — и надолго. Кроме того, это объясняло ее продолжительную холодность, ее почти враждебное к нему отношение, — Шифра с самого начала ловко повела торговлю собой. Мужчина, нанесший женщине такое оскорбление, должен все от нее сносить! Так Христиан на глазах и на виду у всего Парижа стал ее покорным рабом, исполнявшим малейшие ее прихоти, ее присяжным чичисбеем. Красота дамы сердца до известной степени оправдывала короля в глазах света, но от дружбы с ее супругом, от его фамильярничанья Христиан был совсем не в восторге. «Мой друг Христиан Второй…» — говорил Д. Том Льюис, выпрямляясь во весь свой маленький рост. Однажды ему пришла фантазия пригласить короля в Курбвуа, — он надеялся разжечь в душе Шприхта бешеную зависть и тем ускорить кончину знаменитого портного. Король обошел дом и парк, осмотрел яхту, согласился сфотографироваться на крыльце с владельцами замка, желавшими увековечить этот незабываемый день. А вечером, когда в честь его величества был устроен фейерверк и ракеты, отражаясь в Сене, падали в воду, Шифра, вся белая от бенгальского огня, опираясь на руку Христиана, гуляла по аллеям парка и говорила ему:
— Ах, как бы я вас любила, если б вы не были королем!..
Это было первое ее признание, и притом весьма искусное. До сих пор любовницы боготворили в Христиане властелина, боготворили его высокий сан, его славный род. Шифра любила его самого. «Если б вы не были королем…» Да ведь в нем и так было очень мало королевского, он с радостью пожертвовал бы ради нее дырявой порфирой, еле державшейся у него на плечах!
В другой раз она объяснилась уже совсем начистоту. Встревоженный, он спросил ее, почему она сегодня такая бледная и заплаканная.
— Я ужасно боюсь, что скоро мы с вами не сможем видеться, — отвечала она.
— Почему?
— Вот что мне сейчас объявил мой супруг: дела его настолько плохи, что держать агентство во Франции уже не имеет смысла, — надо закрыть лавочку и устроиться где-нибудь еще…
— Он вас увозит?
— О, я для него только помеха!.. Он сказал: «Если хочешь, поедем со мной…» Но у меня другого выхода нет… Что я здесь буду делать одна?