Моряк сделал ему знак хранить молчание.

— Тише! Сейчас вы узнаете. Подождите меня здесь одну секунду. Старайтесь только держаться в тени, чтобы вас не узнали. Клиенты этого почтенного заведения имеют так много поводов бояться всего, что имеет хотя бы самое отдаленное отношение к правосудию и его агентам, что если вы появитесь среди них сразу, без предупреждения, то можете очутиться в очень плохом положении.

— Но к чему же, — продолжал настойчиво вопрошать его дон Серафин, — идти нам для наших переговоров в эту вонючую клоаку. Мне кажется, нам следует поискать место, где совсем не бывает людей.

Рамирес лукаво улыбнулся.

— Неужели вы полагаете, что я привел вас сюда только затем, чтобы сообщить вам кое-какие новости?

— А то зачем же еще?

— Вы это сейчас узнаете, я не могу ничего теперь сказать вам.

— Ну так ступай же скорей. Только не заставляй нас, прошу тебя, долго стоять в дверях этого ужасного притона.

— Не беспокойтесь, я мигом вернусь.

И еще раз посоветовав офицерам быть благоразумными и осторожными, он толкнул дверь в пулькерию и исчез.

В самом темном углу этого прекрасного салона сидели два человека, плотно завернувшись в индейские сарапе, надвинув на глаза свои широкополые шляпы. Последняя предосторожность была, впрочем, излишней, так как густые клубы дыма, распространяемого курильщиками, и без того совершенно скрывали их лица. Они опирались на длинные стволы своих карабинов, поставив их приклады на плотно утрамбованный земляной пол. Разговор велся между ними почти шепотом; время от времени они с беспокойством бросали взгляд на толпившихся около них бродяг и нищих.

Между тем, со своей стороны, леперос [72] и бродяги, вполне отдавшись азартной игре, не обращали никакого внимания на двух незнакомцев, хотя они по своему внешнему виду резко отличались от остальных присутствующих: все в них говорило, что они никак не могут принадлежать к подонкам городского общества, собравшимся в этом сарае. Таким образом, старания двух людей, сидевших в темном углу, избежать инквизиторских взглядов игроков ничем не вызывались и объяснялись только непривычностью той обстановки, в которую они попали.

На башне городской ратуши пробило одиннадцать часов, в тот же момент в дверях появился новый посетитель. Он окинул пристальным взглядом всю залу, посмотрел туда, сюда. Очевидно, он испытывал немалое затруднение, желая найти в этой толпе, в непроницаемом дыме, среди всего этого гвалта того или тех, к кому он имел дело. Наконец он твердым шагом направился к сидевшим в углу незнакомцам.

Оба они при его приближении обернулись и, узнав его, обрадовались. Вновь пришедший и был Рамирес.

Последовавшие затем крепкие рукопожатия отличались такой задушевностью, и тени которой никогда нельзя подметить в банальных приветствиях цивилизованных жителей городов!

— Вот славно! — заговорил первым Рамирес. — Что вы делаете?

— Ничего, ждем тебя.

— А эти негодяи?

— А они уже на три четверти проигрались.

— Тем лучше, тем скорее они пойдут.

— Скоро их кошельки иссякнут.

— Ты думаешь?

— Я уверен в этом, они играют с восьми часов утра с этим, которого называют пулькеро [73].

— Без передышки? — с удивлением спросил моряк.

— Ни на одну минуту.

— Тем лучше, тем лучше.

— Ах, да! — сказал один из незнакомцев. — Ты разве пришел один? А те, кого ты непременно хотел привести?

— Они там, вы их сейчас увидите.

— Хорошо. Стало быть, все-таки нынче ночью?

— Вам это лучше знать.

— Честное слово, мы не знаем.

— Вы разве его не видали?

— Кого?

— Да ну, его!

— Нет.

— Caramba! Это досадно.

— Да нам и не нужно было видеть его.

— Но мне-то это нужно.

— Для чего?

— Потому что я действовал по его распоряжению, когда привел их сюда.

— Это так.

— Слава Богу! Но мне пришлось прибегнуть к хитрости, чтобы заставить их идти сюда.

— Почему же не войти им сюда сейчас?

— В настоящее время я бы немного поостерегся делать это немедленно. Это ведь флотские офицеры, чистенькие, благовоспитанные, у них и улыбка-то походит на гримасу. Наши почтенные, хотя и несколько шершавые союзники будут им, пожалуй, не по нраву.

— А когда придет начальник?

— О! Тогда он обо всем распорядится.

В эту минуту снаружи раздался резкий свист. Игроки все вскочили, словно подброшенные электрическим током.

Рамирес наклонился и сказал шепотом:

— Вот он, легок на помине.

— Куда же ты? — спросил его один из незнакомцев.

— К тем, которые ждут меня.

И, протолкавшись сквозь несколько групп оборванцев, Рамирес вышел, не привлекая ничьего внимания.

Едва Рамирес успел уйти, как дверь под сильным ударом кулака распахнулась, и в пулькерию не вошел, а скорее влетел человек.

Присутствовавшие сняли что у кого находилось на голове и почтительно поклонились все сразу, как будто им головы ветром пригнуло к земле.

Опишем в нескольких словах наружность этого нового лица, которое должно играть значительную роль в нашем рассказе. На вид он казался лет двадцати — двадцати двух — хотя, конечно, он был старше этого возраста.

По-видимому, он был очень слаб и изнежен, мал ростом, хотя и очень строен, все его движения проникнуты были изяществом и благородством.

Его лицо обрамляли великолепные черные волосы, выбивавшиеся из-под шляпы и ниспадавшие густыми локонами на плечи.

Широкий, высокий лоб говорил об уме; открытый, глубокий взгляд был подернут какою-то мечтательностью, как будто мысли его постоянно блуждали где-то далеко от настоящей минуты и места, где он находился; с губ его не сходила ядовитая, презрительная усмешка, общее выражение лица его было необыкновенно, указывало на привычку властвовать, повелевать. Руки и ноги у него были чрезвычайно маленькие, настоящие аристократические.

Любить его было нельзя, но уважение к себе внушать он мог.

Одет он был в живописный костюм мексиканского крестьянина, отличавшийся необыкновенной роскошью отделки и носимый им с неподражаемым изяществом.

Что же это был за человек?

Его самые верные приверженцы, среди которых он так внезапно появился, сказать этого не могли.

В Америке в ту эпоху, к которой относится наш рассказ, не было ничего легче, как скрыть решительно все следы своей прошлой жизни. Вдруг объявлялся умный, талантливый, способный увлекать за собой толпу человек, и никто не беспокоился даже узнать: кто это такой? откуда он пришел? Как метеор, пролетал он в хаосе непрестанного революционного брожения и борьбы, оставляя за собой яркий след неслыханных, необъяснимых, непонятных и злых и добрых деяний, и, так же как метеор, внезапно исчезал, самое имя его тонуло во мраке, сгущавшемся с течением времени, непроницаемая тайна охватывала и место рождения его, и могилу.

Вновь вошедший был именно одним из таких людей. Он и Ягуар занимали одинаковое положение в своих партиях. Но когда бушует буря напряженной борьбы, когда жизнь кипит и сгорает, как в огне, — до того ли тут, чтобы заниматься доподлинными изысканиями: кто? что? откуда? зачем?

Тот, кем мы сейчас занимаемся, и у врагов, и у друзей звался Эль-Альфересом. Слово, которое по-испански означает «подпоручик», эта удивительная личность присвоила себе в виде фамильного прозвища, свыклась с ним и ни на какое иное не отвечала. Отчего он избрал для себя такое странное прозвище, ответить было так же нельзя, как и на многое другое, связанное с ним.

Итак, вот какой человек появился среди посетителей пулькерии.

Окинув смелым, надменным взглядом окружившую его в беспорядке разношерстную толпу, он сел на бочонок и начал, растягивая слова с деланной небрежностью:

— Ну вот, хорошо, мои негодяи, славно-таки вы здесь развлекаетесь.

Среди стоявших пробежало сдержанное, почтительное хихиканье. На губах говорившего сильнее заиграла презрительная усмешка.