Как раз в это время матросы, как бы для, того, чтобы подтвердить слова канадца или, быть может, чтобы подразнить врага, из рук которого они так счастливо ускользнули, запели песню. Под ритм этой песни дружнее стали опускаться весла, и шлюпка с баркасом пошли быстрее.

Эта песня, подобно другим песням, которым развлекал себя рабочий люд всех специальностей во всех странах, могла продолжаться бесконечно долго, но капитан Джонсон вдруг поднялся со своего места и дал знак матросам замолчать.

— Неужели новая опасность? — с беспокойством спросил Транкиль.

— Может быть… — рассеянно проговорил капитан, внимательно оглядывая горизонт.

— Какая же? — воскликнул охотник.

— Смотрите! — отвечал капитан, протягивая руку по направлению к рыбачьей деревушке на мысу, мимо которой они проплыли раньше.

Транкиль схватил подзорную трубу.

Около двенадцати больших баркасов с солдатами выплывало из небольшой бухты и направлялось в открытое море.

Море бурлило, ветер крепчал, переполненная людьми шлюпка продвигалась вперед медленно, волоча за собой на буксире баркас с ранеными.

Опасность, которую они избежали только что, возрождалась в другом виде и принимала угрожающие размеры, так как мексиканцы приближались быстро и должны были скоро подойти на расстояние выстрела.

Бриг выступил из тумана своими высокими мачтами и находился на расстоянии приблизительно четырех кабельтовых от шлюпки с баркасом, но экипаж, оставленный на нем, был столь малочисленным, что решительно не мог совершить всех маневров, необходимых, чтобы самому подойти к ним на помощь.

С минуты на минуту положение становилось все безотраднее. Капитан обратился к матросам:

— Ребята! Пусть человек десять из вас кинутся в море вместе со мной — мы поплывем к бригу.

— Капитан! — вмешался Транкиль. — Что вы хотите делать?

— Спасти вас, — коротко отвечал капитан и приготовился привести свое намерение в исполнение.

— Ого! — резко остановил его мистер Ловел. — Я не позволю тебе совершить такую глупость.

— Господин помощник, прошу замолчать, я один распоряжаюсь на своем корабле.

— Да ведь ты ранен! — убеждал его мистер Ловел. Действительно, капитан Джонсон получил удар топором в правое плечо.

— Прошу замолчать! — продолжал капитан. — Замечаний не допускаю.

Старый моряк поник головой и отер невольно выступившие на глазах его слезы; капитан же, пожав руку старому охотнику, бросился с десятком матросов в море, и скоро они исчезли в тумане.

Узнав, что близится новая опасность, Кармела без чувств упала на дно шлюпки.

Мистер Ловел наклонился вперед, слезы текли по его загорелым щекам, он старался глазами отыскать в волнах своего капитана, все его тело судорожно вздрагивало.

Мексиканцы подходили все ближе, — можно было уже пересчитать их баркасы. Из бухты на всех парусах выходила двухмачтовая шхуна, стараясь догнать опередившую ее флотилию.

В этот момент до шлюпки долетел жалобный крик, печальный, как последний стон предсмертной агонии. Он заставил всех сидевших в ней, привыкших ко всякого рода ужасам, задрожать всем своим существом.

— О-о! Несчастные! — воскликнул Транкиль, поднимаясь и собираясь броситься в море.

Ловел удержал его за пояс и, несмотря на сопротивление с его стороны, заставил сесть.

— Что вы хотите делать? — спросил он его.

— Эх! — отвечал Транкиль. — Хочу уплатить долг свой вашему капитану: он жертвовал своей жизнью для меня, теперь я хочу принести в жертву свою, чтобы спасти его.

— Отлично! Честное слово, вы храбрый человек! — воскликнул помощник капитана. — Но успокойтесь, сейчас дело вас не касается, в другой раз, а теперь мы на море, и моя очередь действовать.

И прежде чем Транкиль мог что-нибудь ответить, он исчез в волнах.

Капитан Джонсон слишком полагался на свои силы. Едва погрузился он в море, как соленая вода, проникнув под кожу, причинила ране жесточайшую боль, и рука онемела. С упрямством, составлявшим основную черту его характера, он долго боролся против ужасной боли, старался переломить себя, но природа взяла свое, туман заволок его глаза, движения потеряли силу и верность, и он со стоном стал погружаться в воду.

Собрав последние силы, он еще раз вынырнул на поверхность и испустил тот молящий о помощи крик, в ответ на который мистер Ловел бросился из шлюпки и поплыл к нему.

Прошло десять минут — десять минут, в течение которых все в шлюпке затаили, кажется, дыхание.

— Ребята, живее! — вдруг донесся прерывающийся голос мистера Ловела. — Он спасен!

Матросы испустили радостный крик, согнулись над веслами, разом ударили ими, и шлюпка понеслась вперед.

Но тут раздался мощный залп из карабинов, пули, как горох, ударили о бока шлюпки и зашлепали вокруг по воде. Мексиканцы открыли по техасцам страшный огонь.

Техасцы не отвечали и продолжали работать веслами.

Вслед за этим со стороны мексиканцев послышались проклятия, огромная черная масса вдруг надвинулась и загородила шлюпку и баркас от мексиканцев, опрокинув несколько их судов. Это был бриг.

Кармелу без чувств внесли на палубу. Транкиль вместе с Квониамом и капитаном отнесли ее в каюту.

— Капитан! Капитан! — вдруг закричал, вбегая в каюту, запыхавшийся юнга. — Мексиканцы! Мексиканцы!

Пока техасцы занимались переправкой на бриг своих раненых, они не обращали внимания на мексиканцев, предполагая, что те понесли значительный урон и вынуждены на некоторое время оставить бриг в покое и заняться утопающими. Мексиканцы воспользовались этим, собрались под носовой частью брига и кинулись на абордаж, ловко цепляясь за канаты, цепи, ванты и вообще за все, за что можно было уцепиться. К счастью, мистер Ловел еще с вечера велел убрать шкоты, и только благодаря этой предусмотрительности старого моряка внезапное нападение мексиканцев не увенчалось тем успехом, на который они рассчитывали.

Капитан Джонсон собрал остаток сил. Техасцы, ободряемые им, опять взяли оружие и кинулись на мексиканцев, которые уже чувствовали себя хозяевами носовой части и закреплялись в ней.

Транкиль, Квониам, капитан Джонсон и Ловел, вооруженные абордажными топорами, с лихорадочно пылавшими глазами и дрожащими от волнения губами бились в первом ряду и подавали пример остальным.

На узком пространстве в полтораста квадратных футов завязалась одна из ужасных морских битв, без всякого плана и порядка, так как ярость и остервенение делают их совершенно невозможными.

Эти битвы — истинные бойни человеческие, в них в ход пускаются пики, сабли, топоры, пистолеты, карабины, в них каждая рана смертельна, и они напоминают скорее побоища средних веков, когда царила и считалась законом одна лишь грубая сила.

Никогда еще Белый Охотник За Скальпами не дрался с таким остервенением. В бешенстве от того, что у него отняли добычу, которую он считал бесповоротно своей, обезумев от ярости, он бился за десятерых, без передышки бросаясь с дикими воплями во все стороны, где кипела яростная схватка. Он искал Кармелу и горел жаждой убить того, кто так отважно отнял ее у него.

Случай на миг улыбнулся ему: он вдруг очутился лицом к лицу с капитаном.

— А, наконец-то! — завопил он с адским хохотом.

Капитан поднял топор.

— Нет, нет, — остановил его Транкиль и загородил собой капитана, — это моя добыча! Это мне следует убить этого тигра в человеческом образе. Кроме того, — прибавил он, — это и ремесло мое — истреблять диких зверей. Этот также не избежит своей участи.

— А-а! — проскрипел зубами Белый Охотник За Скальпами. — Твоя несчастная судьба привела-таки тебя ко мне! Пусть будет так! Сначала тебя!

— Нет, ты умрешь, презренная тварь! — отвечал канадец. — Ты похитил дочь мою, ты думал, что ты спрятался от меня, да? Но нет, я следил за тобой: вот уже три месяца, как я подстерегаю каждый твой шаг и выжидаю удобную минуту, чтобы отомстить тебе.

Услыхав это, Белый Охотник За Скальпами ринулся на него. Транкиль не дрогнул, напротив, он нервно сжал его в своих объятиях, навалился на него и старался повалить, конвульсивно поражая его ударами кинжала.