Монах бросил торжествующий взгляд в сторону своих товарищей. Он одержал победу, и добыча была у него в руках.

— Пойдемте, — произнес Красный Кедр, — не покидайте меня, ради Бога! Мы раздавим этих коварных змей! Ага, они воображают, что держат меня в руках, — продолжал он с нервным смехом, — но я им покажу, что старый лев еще не побежден! Я могу рассчитывать на вас, дети мои, не так ли? Не так ли, брат Амбросио?

— Конечно, — отвечал тот, — мы ваши единственные друзья, вы знаете это.

— Правда, — произнес скваттер. — Простите, что я на мгновение забыл это. О, вы увидите!

Два часа спустя все четверо явились в хижину.

Увидев их, Эллен почувствовала, как дрожь пробежала у нее по телу.

Тайное предчувствие предупредило ее о беде.

Устроив Красного Кедра и его дочь в хакале и удостоверившись, что новый образ жизни им нравится, отец Серафим прежде всего позаботился исполнить обещание, данное им матери Валентина.

Достойная женщина, несмотря на все свое мужество, чувствовала, что силы ее с каждым днем убывают. Она ничего не высказывала и не жаловалась, но сознание, что сын ее близко, а она не может его увидеть и обнять после столь долгой разлуки, погружало ее в безысходную грусть. Она чувствовала, что силы постепенно оставляют ее, и в конце концов пришла к той ужасной мысли, что никогда больше не увидит своего сына, что он уже умер и что миссионер, опасаясь нанести ей жестокий удар, только ободряет ее и подает ей надежды, которые никогда не осуществятся.

Материнская любовь не рассуждает.

Все, что она увидела и услышала со времени своего прибытия в Америку, только увеличивало ее опасения, показав, как часто в этой стране жизнь человека висит на волоске. Поэтому, когда миссионер объявил ей, что не позже чем через неделю она обнимет своего сына, ее волнение и радость были так велики, что она едва не лишилась чувств и боялась умереть от счастья.

Сначала она даже и не хотела этому верить.

Между тем, хотя отец Серафим и знал, что Валентин находится в прерии, но не знал точно, в каком именно месте. Тотчас же по возвращении в пещеру, в которой они пока жили, он отправил четырех из своих индейцев в разные стороны, чтобы они разузнали и сообщили ему точные сведения об охотнике.

Мать Валентина присутствовала при том, как миссионер отправлял своих гонцов. Она слышала, какие он давал им наставления, видела, как они отправились, и начала теперь считать минуты, остающиеся до их возвращения, причем с точностью предугадывала все, что могло бы их задержать.

Так прошло два дня, но ни один из гонцов пока не возвращался.

Бедная мать целые дни просиживала в ожидании на скале, вперив взоры в даль равнины.

К вечеру третьего дня она заметила вдалеке маленькую черную точку, которая быстро приближалась к тому месту, где она сидела.

Мало-помалу точка эта обрисовывалась все явственнее, и вскоре можно было различить, что это всадник, скачущий во весь опор в сторону ущелья.

Сердце несчастной матери забилось с такой силой, что готово было выскочить из груди.

Очевидно, этот всадник был одним из гонцов миссионера, но какие вести он привез?

Наконец индеец достиг ущелья, соскочил с лошади и начал взбираться на гору.

Старая женщина забыла, казалось, свои годы, с такой быстротой кинулась она к нему навстречу и в несколько мгновений пробежала разделявшее их расстояние.

Но тут возникло новое препятствие. Краснокожий не говорил и не понимал ни слова по-французски, а она не понимала ни одного слова индейца.

Но у всех матерей есть особый род языка, который понимают во всех странах.

Команчский воин остановился перед нею, скрестил на груди руки и, приветливо улыбнувшись ей, произнес одно только слово:

— Кутонепи.

Мать Валентина знала, что так обыкновенно называли индейцы ее сына.

Она вдруг почувствовала, что уверенность вернулась к ней, увидев улыбку и услышав, каким тоном гонец произнес имя ее сына.

Она взяла воина за руку и потащила его в пещеру к отцу Серафиму, погруженному в эту минуту в чтение Библии.

— А! — произнес он, увидев их. — Ну, какие новости?

— Этот человек не может ничего сообщить мне, — отвечала она, — так как я не понимаю его языка. Но что-то говорит мне, что он привез хорошие вести.

— Если позволите, я расспрошу его.

— Пожалуйста, я прошу вас! Я сгораю от нетерпения узнать, что он скажет.

Миссионер обернулся к индейцу, стоявшему неподвижно в нескольких шагах от них и равнодушно прислушивавшемуся к их разговору.

— Лоб моего брата Паука покрыт потом, — сказал миссионер, — пусть он сядет рядом со мной и отдохнет. Он совершил большое путешествие.

Индеец слегка улыбнулся и почтительно поклонился отцу Серафиму.

— Паук считается вождем в своем племени, — сказал он мелодичным, гортанным голосом. — Он умеет прыгать, как ягуар, и ползать, как змея. Его ничто не утомляет.

— Я знаю, что мой брат — великий воин, — сказал священник, — подвиги его многочисленны, и апачи бегут при виде его. Встретил ли мой брат молодых воинов своего племени?

— Паук встретил их. Они охотятся на бизонов около Рио-Хилы.

— Их великий вождь Единорог с ними?

— Единорог со своими воинами.

— Хорошо. У моего брата глаза дикой кошки, от него ничто не укроется. Встретил ли он великого бледнолицего охотника?

— Паук курил трубку мира с Кутонепи и несколькими друзьями бледнолицего охотника у их костра.

— Мой брат говорил с Кутонепи? — спросил миссионер.

— Да. Кутонепи радуется возвращению отца молитв, которого он не надеялся больше увидеть. Когда петух пропоет во второй раз, Кутонепи со своими товарищами будет у моего отца.

— Мой брат мудрый и искусный воин. Я благодарю его за то, что он так хорошо выполнил взятое им на себя поручение, которого с такой ловкостью не исполнил бы ни один воин.

Услышав эту заслуженную похвалу, индеец радостно и горделиво улыбнулся и, почтительно поцеловав руку миссионера, удалился.

Тоща отец Серафим обратился к матери Валентина, которая со страхом ожидала результата этого разговора, стараясь прочесть во взгляде священника, на что она может надеяться. Он пожал ее руку и ласково сказал:

— Ваш сын едет сюда, скоро вы его увидите. Он будет здесь этой ночью — я думаю, часа через два.

— О! — воскликнула она. — Благодарю Тебя, о, Боже!

С этими словами она опустилась на колени и долго и горячо молилась, проливая слезы благодарности.

Миссионер с беспокойством следил за ней, готовый оказать ей помощь, если бы волнение слишком сильно на нее повлияло.

Но через несколько мгновений она встала, улыбаясь сквозь слезы, и снова села рядом со священником.

— Мужайтесь, — сказал он ей, — вы оказались так тверды в горести — неужели радость сразит вас?

— О, — произнесла она горячо, — ведь это мой сын, единственное существо, которое я когда-либо любила, ведь я сама его вскормила и вот теперь я снова его увижу! Увы! Вот уже десять лет, как мы в разлуке, десять лет, как на его лбу стерлись следы моих поцелуев! Вы не можете понять, отец мой, что я чувствую. Словами этого нельзя выразить! Ведь ребенок — это все для матери.

— Только не поддавайтесь волнению.

— Итак, он скоро появится? — спросила она еще раз.

— Не позже чем через два часа.

— О, как долго еще ждать! — с тяжелым вздохом произнесла она.

— Да, таковы все люди! — воскликнул миссионер. — Вы безропотно ждали столько лет, теперь же вам кажется невозможным подождать два часа.

— Но ведь это мой сын, мое любимое дитя, которого я жду!

— Хорошо, хорошо, только успокойтесь. Смотрите, вас уже лихорадит.

— О, не бойтесь, отец мой, радость не убивает! Я уверена, что сразу выздоровею, как только увижу его.

Несколько секунд царило молчание, а затем она продолжала:

— Боже мой, как медленно идет время! Когда же наконец сядет солнце? Как вы думаете, отец мой, с какой стороны он появится? Я хочу видеть его приближение. Хотя я уже очень давно его не видела, но уверена, что сейчас же узнаю. Мать никогда не ошибется, так как она не только видит свое дитя, но и чувствует его сердцем.