— Отлично. Опускай, — скомандовал голос. — Это друзья, и дай Бог нам почаще принимать таких.

Пеоны опустили подъемный мост через ров, единственное средство для въезда на асиенду.

Караван перешел по мосту, который немедленно поднялся.

— Простите меня, капитан, — проговорил Мартин Леру, отдав графу честь и приветствуя его, — я давно узнал вас, но мы живем в стране, где никакая предосторожность не излишня.

— Вы исполнили свой долг, лейтенант, я могу вас только благодарить. Что нового у вас?

— Ничего особенного. Я послал в пустыню охотников, они донесли мне, что набрели на оставленный кем-то костер, — вероятно, индейцы бродят в окрестностях.

— Поглядим.

— О! Я уже приготовился, особенно теперь: приближается месяц, который команчи называют Мексиканской луной. Я не прочь, если они осмелятся подойти к нам, дать им урок, который они не забудут и впредь.

— Я разделяю ваше мнение. Удвоим осторожность, и все пройдет хорошо.

— Будут у вас еще распоряжения?

— Нет.

— Тогда я пойду. Ведь вы, капитан, возложили на меня обязанность следить за всеми мелочами, поэтому я должен поспевать всюду.

— Идите, лейтенант, я вас не задерживаю.

Старый служака взял под козырек перед капитаном, сделал капатасу дона Сильвы дружеский знак рукой и в сопровождении его и пеонов, ведших мулов, удалился.

Граф провел своих гостей в комнату, предназначенную для них и комфортабельно убранную.

— Дон Сильва, — обратился он к асиендадо, — весь дом к вашим услугам, отдохните. Вы и донья Анита, должно быть, очень устали от долгой езды. А завтра, если позволите, поговорим о делах.

— В любое время, когда вам угодно, друг мой!

Граф отвесил гостям глубокий поклон и удалился. С тех пор как он в первый раз увидел донью Аниту, ему не удалось перекинуться с ней ни единым словом.

На дворе граф нашел проводника-индейца. Он расхаживал взад и вперед и курил. Граф подошел к нему.

— Эй ты, вот тебе десять пиастров, которые тебе обещали.

— Благодарю, — сказал индеец, принимая плату.

— Что же ты теперь собираешься делать?

— Отдохнуть здесь до завтра, и завтра же отправиться в свою деревню.

— Тебе очень нужно попасть туда?

— Мне? Вовсе нет.

— Так оставайся здесь.

— Зачем?

— Я скажу тебе: быть может, через несколько дней ты мне понадобишься.

— А мне заплатят?

— И очень даже щедро. Согласен?

— Да.

— Так ты остаешься?

— Остаюсь.

Граф удалился, не заметив странного взгляда, которым проводил его индеец.

На расстоянии приблизительно трех выстрелов от асиенды в густую поросль мастичных деревьев мексиканской смоковницы, ветел, дикого хлопчатника, перуанской акации за час до захода солнца въехал всадник, слез с коня — великолепного мустанга с горячим взглядом и красивой шеей, спутал ему ноги, проницательно взглянул кругом и, удовлетворенный окружавшей его тишиной, стал готовиться к ночлегу.

Жизнь этого человека давно перевалила на вторую половину. Это был индейский воин высокого роста, одетый в настоящий команчский костюм. Хотя на вид ему было около шестидесяти лет, он был бодр, как юноша, и ни одного признака старческой расслабленности нельзя было обнаружить ни на его умном лице, ни на его крепких мускулистых членах. Орлиное перо в густых волосах показывало, что он был облечен саном сахема [67]. Этот вождь был Орлиная Голова, с которым читатель познакомился в одном из предыдущих рассказов.

Положив подле себя карабин, он набрал сухих сучьев и зажег костер, затем бросил в огонь несколько кусков сухого мяса и маисовых лепешек. Тем и окончились все его приготовления к скудному ужину. Он закурил трубку, сел возле огня и стал курить с обычным спокойствием, которое не покидает индейцев ни при каких обстоятельствах.

Прошло два часа. Ничто не нарушало спокойствия вождя.

Настала ночь, тьма окутала пустыню, тишина, в которой слышалось дыхание природы, проникла в бесконечный таинственный простор прерий.

Индеец оставался неподвижным, изредка поглядывая на своего коня, который весело щипал цепкую повилику и молодые побеги деревьев.

Вдруг Орлиная Голова поднял голову, наклонился всем телом вперед и, не изменяя положения тела, протянул руку к карабину. Конь его перестал есть, прижал уши и заржал во весь голос.

Лес оставался все таким же спокойным, но чуткое ухо индейца различило в этом спокойствии подозрительный шорох.

Через несколько секунд нахмурившееся лицо вождя прояснилось, он поднес указательные пальцы обеих рук ко рту и с таким искусством два-три раза повторил мелодичную руладу, что любой знаток птиц, спрятавшийся по соседству, поклялся бы, что это поет настоящий мексиканский соловей.

Не прошло и минуты, как со стороны реки несколько раз послышался крик водяной курочки.

Вслед за этим последовали шаги приближающихся лошадей, треск ломавшихся сучьев и шорох листьев. Два всадника выехали к костру.

Вождь даже не повернулся, чтобы узнать, кто это такие. Вероятно, он знал, кто должен был приехать к нему сюда.

Эти двое были дон Луи и Весельчак.

Они спутали ноги своих лошадей, пустив их пастись вместе с лошадью вождя, улеглись около костра и по приглашению вождя приняли участие в предложенной им трапезе.

Вчера дон Луи и Весельчак выехали из Ранчо и без отдыха ехали на свидание с Орлиной Головой.

Граф де Лорайль предложил им в пулькерии ехать вместе, но Весельчак отклонил это предложение. Не зная, для чего звал его вождь, он считал неудобным посвящать в его тайны постороннего человека.

Тем не менее они расстались с виду весьма дружелюбно, и граф горячо упрашивал дона Луи и канадца навестить его в Гетцали, на что те тоже отвечали уклончиво.

Удивительный случай: впечатление, произведенное графом на обоих искателей приключений, было настолько не в его пользу, что оба они, как бы по молчаливому соглашению, не только не сказали ему своих имен, но не открыли даже своей национальности и все время говорили с ним по-испански, хотя с первых же слов увидели, что граф француз. Разговор все время велся, однако, с самой утонченной вежливостью.

Когда ужин был закончен, Весельчак набил свою трубку и потянулся к костру за углем.

— Пусть брат мой подождет, — вдруг остановил его индеец.

Это было первые слова, произнесенные между тремя сидевшими у костра людьми — до сих пор они упорно молчали.

Весельчак посмотрел на него.

— Что-нибудь не так? — спросил он.

— Вождь не знает, — отвечал Орлиная Голова, — вождь услышал только подозрительный шорох, и далеко с подветренной стороны он слышал, как несколько бизонов, которые спокойно паслись, вдруг без всякой причины побежали.

— Гм! — буркнул канадец. — Это неспроста. Что ты думаешь об этом, Луи?

— В пустыне, — медленно ответил дон Луи, — все имеет причину, ничего не происходит случайно. Я думаю, что если нам ничего определенного не известно, то лучше всего ни на минуту не смыкать глаз. А вот еще, — добавил он, подняв голову и указывая товарищам на быстро проносившихся над ними больших птиц, — часто ли вам приходилось видеть, чтобы кондоры стаей носились в такой час?

Вождь тряхнул головой.

— Похоже, — пробормотал он, — собаки-апачи вышли на охоту.

— Возможно, — подтвердил Весельчак.

— Прежде всего, — подал свое мнение француз, — погасим огонь. Его отблеск, как бы ни был он слаб, может выдать нас.

Его товарищи последовали этому совету, и костер тотчас же был потушен.

— Бледнолицый брат вождя умен, — с изысканностью, свойственной индейцам, заметил Орлиная Голова, — и знает прерии. Вождь счастлив видеть его около себя.

Дон Луи поклонился вождю.

— Теперь, — продолжал Весельчак, — мы почти невидимы, никакая прямая опасность не грозит нам. Поговорим о делах. Вождь первый предупредил нас об опасности, ему и слово. Пусть он скажет что думает.