— Неужели в тебе не сохранилось ни любви к отечеству, ни дружбы, бронзовое сердце?

— Дай Бог, чтобы я был из бронзы с головы до ног! — пробормотал, вздыхая, дон Кандидо.

— В особенности шея, не правда ли, мой друг? — вставил дон Мигель.

— Che! Разве голова Пилада обречена в жертву?

— Нет, сеньора, не повторяйте таких нелепостей. Я не унитарии и никогда им не был, слышите вы?

— Эх, что за важность голова!

— Ваша голова ничего не значит, она… но моя…

— Чего стоит ваша голова в сравнении с теми жертвами, которые видел свет? Разве головы Антония и Цицерона не были отрублены в Капитолии, как пел бессмертный Хуан Крус? Потомство вознесет вас на своих крыльях!

— Пусть вознесет вас дьявол на своих рогах!

— Разве Цезарь не был убит двадцатью тремя ударами кинжала?

— Мигель, должно быть, эта женщина — посланница сатаны! Это роковая женщина, колдунья и дочь колдуньи. Каждый раз как только мы приближались к ней или ее дому, с нами случалось несчастье. Как твой старый учитель, твой друг, питающий к тебе уважение, нежность, симпатию, я прошу тебя, приказываю тебе отослать прочь эту женщину, которая ходит так, как будто ее дьявол носит.

— Удержи свой язык, что смешно так шумя Пол прекрасный позорит, негодный! — возразила донья Марселина, постоянно имевшая наготове цитаты из древних стихов.

— Прекрасный! Вы прекрасны? — вскричал дон Кандидо вне себя от изумления.

— Сеньор дон Мигель, что это значит?

— Отошли ее, Мигель!

— В какую, увы, западню я попала!

— Все это не обозначает ничего, кроме того что дон сеньор Кандидо немного эксцентричный человек! — отвечал дон Мигель, с трудом удерживавшийся от смеха.

— Он, вероятно, изучал английскую литературу, — сказала донья Марселина, бросая взгляд на профессора, отбежавшего в другой конец комнаты, — если бы, подобно мне, он занялся греческой и латинской литературой, тогда было бы другое дело. Потому я ему прощаю.

— Вы знаете латинский и греческий языки, вы?

— Нет, но я знаю, основу этих мертвых языков.

— Вы?

— Я, прозаическое существо!

— Мигель, отошли ее, учти, что одного сумасшедшего довольно, чтобы сумасшедшими стали сотни.

— Как, дон Мигель, человек так литературно образованный, как вы, может иметь сношения с такими вульгарными существами, смерть которых подобна их жизни, темной и молчаливой?.. Но нет, будем жить в постоянной лирической гармонии. Все трое мы испытали страшные драматические потрясения, поэтому будем жить и умрем вместе! Вот моя рука, — прибавила донья Марселина, приближаясь к дону Кандидо.

— Я не хочу, оставьте меня в покое! — вскричал дон Кандидо, прижимаясь к стене.

— Идем, поклянемся перед алтарем вместе спасти наше отечество — Рим!

— Я не хочу.

— Донья Марселина, — сказал, смеясь молодой человек, вы хотели мне что-то сказать, пойдемте в кабинет.

— То иного мира тайны, то Божьи секреты!

— Cruz! Diablo![70] — вскричал дон Кандидо, крестясь в то время как молодой человек и донья Марселина прошли в кабинет.

— Дуглас приехал! — произнесла она, затворив дверь.

— Когда?

— Сегодня утром.

— Он уехал?

— Третьего дня, вот письмо от него.

Дон Мигель прочел письмо и оставался в задумчивости в течение нескольких минут.

— Вы могли бы встретить Дугласа до трех часов вечера? — спросил он.

— Да.

— Точно?

— В эту минуту неустрашимый моряк спит.

— Хорошо! Мне надо, чтобы вы с ним поговорили.

— Сию же минуту!

— Вы скажете ему, что я хочу его видеть до наступления ночи.

— Здесь?

— Да, здесь!

— Хорошо.

— Назначим час: я буду его ждать между четырьмя и пятью.

— Хорошо.

— Не теряйте времени, донья Марселина.

— Я полечу на крыльях судьбы.

— Нет, идите обыкновенным шагом, и ничего больше, теперь не следует обращать на себя внимание как слишком быстрой ходьбой, так и слишком медленной.

— Я поспешу за смелым полетом ваших мыслей.

— Тогда прощайте, донья Марселина.

— Пусть боги будут с вами, сеньор.

— Кстати, как поживает Гаэте?

— Судьба спасла его.

— Он встает с постели?

— Нет еще.

— Тем лучше для моего друга дона Кандидо, итак прощайте, донья Марселина!

Донья Марселина пошла к выходу через гостиную, а дон Мигель прошел в другую комнату, держа в руке только что полученное им письмо.

Дон Кандидо ходил взад и вперед по гостиной; когда в ней появилась донья Марселина, он повернулся к ней спиной и начал любоваться портретом отца дона Мигеля.

Донья Марселина, подойдя к нему и положив свою руку на его плечо, сказала ему мрачным голосом:

— Умеешь ли ты страдать?

— Нет, сеньора, и не хочу уметь.

— Гаэте жив! — продолжала она еще более мрачно. Звук трубы архангела в день страшного суда не произвел бы на бедного профессора такого страшного действия, как эти два слова.

— Он поручил мне кланяться вам! — прибавила она, не снимая руки с плеча своей жертвы.

— Сеньора, вы заключили союз с дьяволом, чтобы погубить мою душу, — оставьте меня, оставьте меня, ради Бога!

— Он вас ищет.

— Но я не ищу ни его, ни вас!

— Он ревнив, как тигр!

— Пусть он сдохнет!

— Вы похитили у него сердце Хертрудис.

— Я?

— Вы!

— Сеньора, вы опасная сумасшедшая, оставьте меня в покое.

— Вы умрете от кинжала Брута.

— Если вы не уйдете, я позову на помощь, чтобы вас прогнали.

— Он прольет своим железом кровь вашего гордого сердца.

— Санта-Барбара! Мигель!

— Молчите!

— Вы — шпионка, теперь я это понимаю! Мигель!

— Молчите! Не зовите Мигеля!

— Я вас свяжу колодезной веревкой. Мигель!

— Молчите!

— Я не хочу молчать, я не буду молчать, вы шпионка!

Дон Мигель вошел в гостиную, привлеченный беспорядочными криками дона Кандидо и, сообразив что происходит, спросил с мрачным видом:

— Какую жертву обрекают на заклание?

— Это шпионка, Мигель! — вскричал дон Кандидо, указывая на донью Марселину. — Это шпионка!

— Угрызения совести из-за его преступления заставляют его безумствовать! — вскричала, улыбаясь, донья Марселина.

И, поклонившись дону Мигелю, она величественно вышла из гостиной, в то время как старый профессор старался убедить своего ученика в том, что она действительно шпионка кура Гаэте.

— Мы увидим это, мой друг, а теперь, — произнес молодой человек, — сделайте мне одолжение, не испускайте более этих страшных криков, по крайней мере в течение четверти часа. Хорошо?

С этими словами дон Мигель оставил его.

— Ничего страшного, — проговорил молодой человек, входя в свою спальню и обращаясь к доктору Парсевалю и к дону Луису, которые уже долгое время находились в этой комнате, — это была маленькая сцена между самыми комичными оригиналами, которых я знаю, и над которой я бы вдоволь посмеялся над ней при других обстоятельствах.

Дон Мигель вошел в свою спальню, держа в руке письмо, принесенное Дугласом, контрабандистом унитариев, он подал это письмо доктору Парсевалю со словами:

— Вот, что я только что получил из Монтевидео. Доктор быстро схватил письмо и начал читать его вслух: