При виде этого черного демона, потрясающего окровавленным мечом над головой и заставляющего своего мустанга безжалостно топтать женщин и детей, Диана испустила страшный вопль и бросилась от него в сторону, закрыв лицо руками.

— Ага! Вот она! — закричал Заноза, заранее торжествуя свою победу. — Уж на этот раз ты не убежишь от меня, бледнолицая красавица!

Он понукал свою лошадь переступить через порог залы. Вдруг лошадь стала на дыбы, опрокинулась, и всадник свалился на землю. Дардар, верная собака, вцепилась в морду лошади, которая от боли поднялась на задние ноги, упала и сбросила своего хозяина.

Тогда умная собака выпустила лошадь и, вцепившись в горло индейца, не позволила ему тронуться с места.

— Держи его, Дардар, держи крепче! — кричал Джордж Клинтон, прибегая на выручку в сопровождении Верной Опоры и своих славных богатырей — Драка и Надежи.

Но Дардар не нуждался в поощрении; он не только крепко держал, но и буквально грыз несчастного индейца, когда тот делал отчаянные, но безуспешные усилия отделаться от него.

Краснокожие дрогнули при виде такого ужасного зрелища.

Джордж Клинтон и Верная Опора смело бросились на них с помощью своих богатырей.

Бой был ужасный, и, вероятно, молодые люди погибли бы под натиском неприятеля, гораздо более многочисленного, но на выручку к ним подоспели человек сорок разбойников под командой Оливье и Джонатана.

На этом битва была окончена.

Несколько краснокожих, сумевших избежать смерти, бежали врассыпную; за ними гнались неумолимые враги и добивали их без всякой жалости.

Едва ли шестая часть осаждавших нашла спасение в бегстве.

На этот раз поражение индейцев было еще ужаснее предыдущего.

— Дочь моя! Диана! — кричал Джонатан хриплым от ужаса голосом.

— Она спасена! — проговорил Джордж, подводя к нему Диану.

— А ее похититель?

— Посмотрите! — ответил молодой человек, показывая на неузнаваемый труп Занозы, над которым все еще возился Дардар с неслыханной яростью.

— Сын мой! Благодарю! — воскликнул Джонатан, прижимая молодого человека к своей груди.

Они помирились…

Прошло четыре дня после этих событий. Шесть хорошо вооруженных всадников, сидя на отличных мустангах, выехали с острова разбойников, временно остававшегося под началом Камота.

Переправившись через брод на сушу, всадники сошли с лошадей в двадцати шагах от отряда американских солдат.

— Вот здесь мы и расстанемся, — обратился Оливье к пожилому французу, который гонялся за ним по прериям. — Я представлял вам документы, возвращенные мне старым деятелем времен террора, имя которого вам знать бесполезно; из них вы могли убедиться, что я имею право на имя и титул. Но успокойте тех, кто нанял вас агентом. Я отрекаюсь от этого имени и титула; на что они мне в этих пустынных краях, где я отныне намерен поселиться? Если же, против моего желания, судьба опять занесет меня во Францию, скажите моему отцу и родственникам, что тогда бесполезно будет искать моей смерти; отныне я умер для всех и внесу во Францию имя, которое сам заслужу. Истинное благородство — в сердце, а не в титуле, более или менее звонком.

— Позвольте… — пролепетал Эбрар.

— Довольно! Отныне мы с вами незнакомы. Дай Бог, чтобы мы никогда больше не встретились! В другой раз вам не удастся так легко отделаться от меня, как сегодня; я не буду иметь жалости к вам. Прощайте и помните, что я умер для вас, как и для моих родных. Бог вам судья!

Оливье отвернулся. Смущенный Эбрар поклонился и ушел вместе с бостонским арматором, с которого пот лил ручьями; Джордж и его также отделал без пощады.

Скоро оба скрылись со своими провожатыми.

— Теперь и мне надо с вами проститься, — произнес Том Митчелл, обращаясь к трем товарищам: капитану Дюрану, Оливье и Меткой Пуле.

— Нет-нет! — перебил его Оливье с живостью. — Напротив, мы отправляемся с вами.

— Вы?! — радостно вскричал атаман разбойников.

— Я и мои товарищи.

— Благодарю, — сказал капитан в раздумье, — но честь запрещает мне принять ваше великодушное содействие.

— Это почему? — спросил Оливье.

— А потому, что я принимаюсь за отчаянное предприятие, где, вероятно, сложу голову.

— Мы это знаем и именно потому не желаем разлучаться с вами.

— Обдумайте все получше, друзья мои.

— Довольно уж мы думали и давно все решили.

— Сестра моя счастлива с любимым мужем; дед и отец не нуждаются во мне, — сказал Меткая Пуля. — Куда мой друг пойдет, туда и я за ним.

— Аминь! — заключил, улыбаясь, капитан Митчелл.

— А я-то? Вы, кажется, забыли обо мне, — сказал Дюран. — Признаюсь, мне больно это слышать.

— Нет, мы не забыли о вас, милый друг, но вам не по дороге с нами: мы отправляемся в Мексику.

— Знаю, но вы выбираете плохую дорогу, тогда как я знаю гораздо лучшую.

— Что вы хотите этим сказать?

— Мой бриг «Патриот» стоит на якоре в Нью-Йорке. Поедем со мной, и я обещаю высадить вас на какой хотите берег… Что прикажете делать? Ведь я эгоист в дружбе, и мне совсем не хочется расставаться с вами.

И четверо друзей соединили свои руки в крепком пожатии.

Договор был заключен и скреплен печатью дружбы.

Может быть, со временем мы расскажем, какие последствия имело то опасное предприятие, в которое так смело бросились трое отважных охотников до приключений; расскажем и о дальнейшей судьбе людей, с которыми нас свела эта книга.

Северная Америка — земля чудес. Все здесь принимает необычайные, исполинские размеры, пугающие воображение, смущающие ум. Горы, реки, озера — все скроено по величественному образцу.

Вот река Северной Америки — она не походит на Рону, Дунай или Рейн с их берегами, где на каждом шагу встречаются города, сады или развалины древних замков, постепенно разрушающиеся под действием времени, не походит на европейские реки, говорим мы, с их незначительными, мелкими притоками, с их узким руслом, где они, сжатые, клокочут в нетерпении, стремясь влиться в лоно моря; она глубока и безмолвна, она широка, как залив океана; спокойно, сурово и величественно катит она свои волны, мягко омывая берега тысячи островов, образовавшихся из нанесенного ила.

Эти острова, поросшие высоким лесом, издают острый пряный запах, и ветер разносит его далеко вокруг. Ничто не нарушает их уединения, кроме тихого жалобного призыва горлицы или громкого рева ягуара, отдыхающего в тени.

Местами деревья, рухнувшие от старости или вырванные ураганом, скапливаются на поверхности воды; связанные лианами и скрепленные илом, они образуют плавучие островки, где вырастает молодой кустарник, стелятся водные растения, раскидывают свои желтые цветы кувшинчики; змеи, птицы и кайманы отдыхают и резвятся на этих зеленеющих плотах и вместе с ними движутся в сторону океана.

Другие реки в том же поясе называются Небраска, Платт, Миссури.

Эта река — Меша-Шебе (Прародительница Вод), река из рек — словом, Миссисипи!

Обширная и непостижимая, как бесконечность, полная загадок и ужасных тайн, как Иравади и Ганг, она для многочисленных индейских племен, населяющих ее берега, является первообразом беспредельного плодородия и вечности.

В одиннадцатом часу утра 10-го июня 1834 года три человека сидели на берегу этой реки, немного выше ее слияния с Миссури, и завтракали куском жареной лосятины, весело разговаривая между собой.

Окрестности вокруг них были чрезвычайно живописны: в этих местах отмель, состоящая из холмов, усеянных цветами, вдавалась в реку грациозными изгибами.

Незнакомцы выбрали для привала вершину самого высокого холма, откуда открывалась великолепная панорама.

Сперва глазу путешественника представлялась густая зелень, по которой ветерок пробегал легкой рябью, далее были видны острова, разбросанные по реке, где бесчисленные стаи фламинго с розовыми крыльями стояли на своих длинных ногах, зуйки и щуры перелетали с ветви на ветвь, а чудовищные кайманы лениво валялись в иле.