Две или три вылазки, которые предпринял дон Тибурчио, были отражены; не пытаясь более, солдаты увидели себя вынужденными заботиться только о том, чтобы их укрепления не были разрушены.

Вдруг сенатор подпрыгнул как ужаленный, бросился к генералу и, схватив его за руку, закричал:

— Мы спасены! Слава Богу, мы спасены!

— Что хотите вы сказать, дон Рамон! Что с вами сделалось? Вы окончательно помешались?

— Я не помешался, — отвечал сенатор, — мы спасены, я говорю вам, что мы спасены!

— Что? Что случилось? Не дон ли Панчо идет наконец к нам на помощь.

— Какой дон Панчо! Я хотел бы, чтобы он провалился в ад!

— Что же такое?

— Как? Разве вы не видите ничего? Посмотрите, за баррикадами, вон на том углу?

— Ну?

— Парламентерский флаг, белый флаг!

— Посмотрим, посмотрим! — вскричал генерал. — Точно, правда! — прибавил он через минуту. — Да здравствуют трусы.

— То-то? А я так увидал! — сказал дон Рамон, потирая руки, развеселившись и начиная ходить с нетерпением.

В эту минуту пуля пролетела мимо него, засвистев над самым ухом.

— Милосердный Боже! — закричал он, упав на землю, где остался неподвижен словно мертвый, хотя не получил ни одной царапины.

Между тем генерал тоже велел выкинуть парламентерский флаг на окопах и приказал прекратить перестрелку. Сражение кончилось. Не слыша более ничего, сенатор как кролик, украдкой выглядывающий из норы, осторожно поднял голову. Успокоившись царствовавшей тишиной, он боязливо приподнялся и начал осматриваться во все стороны. Убедившись наконец, что опасность прошла, он встал на ноги, которые однако еще дрожали и с трудом поддерживали его.

Как только парламентерский флаг был выкинут, перестрелка прекратилась с обеих сторон; солдаты дона Тибурчио, уже не надеявшиеся получить помощь, обрадовались, что неприятель спас их военную честь, прислав первый парламентера. В особенности сам генерал утомился безуспешной борьбой, которую храбро вел с утра.

— Э! Дон Рамон, — сказал он, обращаясь к сенатору тоном более дружеским, нежели каким говорил до сих пор, — кажется, я наконец нашел средство избавить вас от смерти; стало быть, наше условие остается во всей силе, не так ли?

Сенатор взглянул на него с изумлением; достойный человек вовсе не помнил того, что страх заставил его сказать в то время, как пули свистели в ушах его.

— Я совсем вас не понимаю, генерал, — отвечал он.

— Притворяйтесь-ка невинным, — отвечал дон Тибурчио, со смехом ударив его по плечу.

— Клянусь вам честью, дон Тибурчио, — настаивал сенатор, — я вовсе не помню, обещал ли я вам что-нибудь.

— А!.. Впрочем, это может быть, потому что вы очень боялись; но подождите, я освежу вам память.

— Вы сделаете мне удовольствие.

— Сомневаюсь, но все равно. Не прошло еще и часа, как вы мне сказали на этом самом месте, где мы стоим, что если я найду средства избавить вас от опасности, вы не возьмете с меня двух тысяч пиастров, которые я вам проиграл.

— Вы думаете? — спросил сенатор, в котором пробудилась жадность.

— Я это знаю наверно, — отвечал генерал. — Спросите этих господ, — прибавил он, указывая на офицеров, стоявших возле.

— Это правда, — подтвердили они, смеясь.

— А!

— Да, и так как я не хотел вас слушать, вы еще прибавили…

— Как? — вскричал, подпрыгнув, дон Рамон, который хорошо знал с кем имел дело. — Разве и еще прибавил что-нибудь?

— Как же, — сказал генерал, — вот ваши собственные слова. Вы сказали: я прибавляю еще тысячу.

— О! Не может быть, — вскричал сенатор вне себя.

— Может быть, я дурно расслышал?

— Именно!

— Мне даже кажется, — бесстрастно продолжал генерал, — что вы обещали две тысячи…

— Нет!.. Нет!.. — вскричал дон Рамон, смутившись от смеха присутствующих.

— Вы думаете, что больше? Очень хорошо. Не будем спорить…

— Я не говорил ни слова! — вскричал сенатор, раздраженный до крайности.

— Стало быть, я солгал! — сказал генерал строгим тоном, нахмурив брови и пристально смотря на старика.

Дон Рамон понял, что сбился с пути и одумался.

— Извините, любезный генерал, — сказал он с самым любезным видом, какой только был для него возможен, — вы совершенно правы; да, в самом деле, я теперь помню, я точно обещал вам прибавить две тысячи.

Пришла очередь генерала изумиться: подобная щедрость сенатора, скупость которого вошла в пословицу, заставила его остолбенеть; он почуял ловушку.

— Но, — прибавил дон Рамон с торжествующим видом, — вы меня не спасли!

— Как это?

— Мы парламентируем; вы тут ни в чем не причиной и наше условие уничтожено.

— А! — сказал дон Тибурчио с насмешливой улыбкой. — Вы думаете?

— Я в этом уверен!

— Ну, так вы ошиблись, любезный друг, и я сейчас докажу вам это… пойдемте со мной; вот неприятельский парламентер переходит через баррикады; через минуту вы узнаете, что, напротив, вы никогда не были так близки к смерти, как теперь.

— Вы смеетесь?

— Я никогда не шучу в серьезных обстоятельствах.

— Объяснитесь же, ради Бога! — вскричал бедный сенатор, весь страх которого вернулся.

— О! Боже мой, это очень просто, — небрежно сказал генерал, — мне стоит только сказать вождю неприятелей — и поверьте, я непременно это сделаю, — что я действовал по вашему приказанию.

— Но это неправда, — перебил дон Рамон с ужасом.

— Я знаю, — отвечал генерал с самоуверенностью, — но так как вы сенатор, мне поверят; вас расстреляют, а мне будет очень жалко.

Дон Рамон был поражен, как громом, страшной логикой генерала и понял, что попал в безвыходное положение, из которого не мог выбраться без выкупа; он взглянул на своего друга, который устремил на него взор безжалостно-иронический, между тем как другие офицеры кусали себе губы, чтобы не расхохотаться. Старик подавил вздох и решился, мысленно проклиная того, кто грабил его таким циническим образом.

— Ну, дон Тибурчио, — сказал он, — это решено, я должен вам две тысячи пиастров и уж конечно заплачу их вам.

Это была единственная дерзость, которую он позволил себе относительно генерала. Но тот был великодушен; он пропустил это слово, оскорбительное для него, и обрадовавшись заключенному договору, приготовился слушать предложение парламентера, которого к нему привели с завязанными глазами.

Этот парламентер был сам дон Тадео.

— Зачем вы пришли сюда? — резко спросил его генерал.

— Предложить вам хорошие условия, если вы захотите сдаться, — отвечал дон Тадео твердым голосом.

— Сдаться! — вскричал генерал насмешливым тоном. — Вы с ума сошли, сеньор!

Он обернулся тогда к солдатам, которые привели парламентера, и сказал:

— Снимите повязку с глаз этого господина… Повязка была снята.

— Видите, — гордо продолжал генерал, — похожи ли мы на людей, просящих помилования?

— Нет, генерал, вы твердый солдат, и войско ваше храбро; вы не просите у нас помилования; мы сами предлагаем вам положить оружие и прекратить эту братоубийственную битву, — благородно возразил дон Тадео.

— Кто вы такой? — спросил генерал, пораженный тоном человека, говорившего с ними.

— Я дон Тадео де Леон, которого ваш начальник велел расстрелять.

— Вы? — закричал генерал. — Вы здесь?

— Да! У меня есть еще и другое имя.

— Жду, чтобы вы мне его сказали.

— Меня зовут Король Мрака.

— Вождь Мрачных Сердец, — прошептал генерал, взглянув на дона Тадео с тревожным любопытством.

— Да, генерал, я вождь Мрачных Сердец, но это еще не все.

— Объяснитесь, сеньор, — спросил генерал, не знавший уже как себя держать перед страшным человеком, который говорил с ним.

— Я вождь тех, которые взялись за оружие для того, чтобы защищать законы, которые вы нарушили таким недостойным образом.

— Сеньор! — сказал генерал. — Ваши слова…

— Строги, но справедливы, — перебил дон Тадео, — спросите ваше благородное солдатское сердце, генерал, потом отвечайте, на чьей стороне право.