Король Мрака походил на мраморную статую; никакое волнение не обнаруживалось на его суровом лице.

— Дон Луи умер? — спросил он.

— Нет, — ответил Валентин, все более и более удивляясь, — я надеюсь даже, что через несколько дней он выздоровеет.

— Тем лучше! — сказал с чувством дон Тадео. — Это для меня приятное известие.

И скрестив руки на своей широкой груди, он начал ходить по комнате большими шагами. Трое человек смотрели на него, удивляясь его высокому стоицизму, которого они не понимали.

— Неужели вы оставите донну Розарию у ее похитителей? — спросил его дон Грегорио тоном упрека.

Дон Тадео бросил на него взор, исполненный такой горькой иронии, что дон Грегорио невольно потупил глаза.

— Если бы ее похитители укрылись в недрах земли, я и тогда отыскал бы их, кто бы они ни были, — отвечал дон Тадео.

К нему подошел Трангуаль Ланек.

— Их преследует Курумилла, — сказал он, — он их найдет.

Молния радости осветила на секунду черные глаза Короля Мрака.

— О! — прошептал он. — Берегитесь, донна Мария!

Дон Тадео тотчас угадал, кто был виновником похищения.

— Что намерены вы делать? — спросил дон Грегорио.

— Ничего, — отвечал он холодно, — пока наш лазутчик не вернется; друг, — обратился он к Валентину, — не имеете ли вы еще чего-нибудь сказать мне?

— Почему вы предполагаете, что я не все сказал вам? — спросил молодой человек.

— А! — возразил дон Тадео с меланхолической улыбкой. — Вы еще не знаете, друг, что мы испано-американцы как ни стараемся выказаться цивилизованными, но все-таки остаемся еще полуварварами… мы ужасно суеверны…

— Так что ж?

— Между другими глупостями в таком же роде, мы верим пословицам, а не говорит ли одна из них, что «несчастие никогда не приходит одно»?

— Вы правы: да, действительно, я привез вам еще одно известие, хорошее ли, дурное ли, вы одни можете судить о том…

— Ну вот видите, я знал, что есть еще что-то, — сказал дон Тадео с печальной улыбкой, — сообщите же мне это известие, друг мой; я вас слушаю.

— Вы конечно знаете, что вчера Бустаменте возобновил мирный договор с ароканским вождем.

— Точно.

— Не знаю, какой лазутчик или перебежчик уведомил их о том, что произошло здесь; дело в том, что к вечеру они узнали о поражении и взятии в плен генерала Бустаменте.

— Что ж далее?

— Тогда ими овладело какое-то неистовое безумие, они держали большой совет.

— Словом, они нарушили договор, не так ли, друг мой?

— Да.

— И вероятно решились вести с нами борьбу?

— Я полагаю; четыре токи вырыли топор войны; вместо них был выбран один верховный токи.

— А! — сказал дон Тадео. — А знаете ли вы, как зовут этого верховного токи?

— Знаю.

— Кто же это?

— Антинагюэль.

— Я это подозревал! — вскричал дон Тадео с гневом. — Этот человек обманул нас; это лицемер, живущий только хитростью; безграничное честолюбие заставляет его при случае жертвовать самыми важными интересами и нарушать самые священные клятвы. Этот человек играл в двойную игру: он притворно выказывал себя союзником Бустаменте и нашим, основывая на нашей взаимной вражде свое будущее возвышение; но он слишком поторопился сбросить маску, и клянусь, я накажу его так, что его соотечественники будут это помнить и через столетие еще будут трепетать от ужаса.

— Берегитесь ушей, слушающих вас, — сказал дон Грегорио, указывая ему взором на ульмена, который бесстрастно стоял против него.

— Какое мне дело, — возразил дон Тадео запальчиво, — если я говорю таким образом, я хочу, чтобы меня слышали; я благородный испанец, язык мой произносит то, что я думаю. Ульмен может, если хочет, передать мои слова своему вождю.

— Великий Орел белых несправедлив к своему сыну, — отвечал Трангуаль Ланек печальным голосом, — не у всех арокан одинаковое сердце; Антинагюэль один отвечает за свои поступки; Трангуаль Ланек ульмен в своем племени; он знает как он должен присутствовать при советах вождей; что глаза его видят, что уши его слышат, сердце забывает, а язык не повторяет: зачем отец мой говорит мне эти оскорбительные слова, когда я готов употребить все свои силы, чтобы возвратить ему ту, которую он потерял?

— Это правда! Я несправедлив, вождь; напрасно говорил я таким образом; сердце у вас прямое, а язык не знает лжи; простите меня и позвольте мне пожать вашу благородную руку.

Трангуаль Ланек горячо пожал руку, искренно протянутую ему доном Тадео.

— Отец мой добр, — сказал он, — сердце его помрачено в эту минуту великим несчастием, поразившим его; пусть отец мой утешится: Трангуаль Ланек возвратит ему молодую девушку с лазоревыми глазами.

— Благодарю, вождь, я принимаю ваше предложение; можете положиться на мою признательность.

— Трангуаль Ланек не продает своих услуг; он вознагражден, когда друзья его счастливы.

— Вы достойный человек, Трангуаль Ланек! — вскричал Валентин, пожимая руку вождя. — Я счастлив быть вашим другом. Я расстанусь с вами на некоторое время, — прибавил он, обращаясь к дону Тадео, — поручаю вам моего брата Луи.

— Вы меня оставляете? — с живостью спросил дон Тадео.

— Да, так надо; я вижу, что ваше сердце страдает, несмотря на неслыханные усилия, которые вы делаете, чтобы выглядеть бесстрастным; я не знаю, какие узы связывают вас с несчастным ребенком, который сделался жертвою такого гнусного покушения; но чувствую, что потеря его вас убивает; о клянусь Богом, я возвращу ее вам, дон Тадео, или умру.

— Дон Валентин! — вскричал дон Тадео с волнением. — Что хотите вы делать? Ваше намерение безумно; никогда не приму я такой преданности.

— Позвольте мне действовать как я считаю нужным. Я парижанин, то есть упрям как лошак, и когда мне засела в голову мысль, дурная или хорошая, она уже не выйдет оттуда, клянусь вам; я только обниму моего бедного брата и тотчас уеду; вождь, отправимся отыскивать похитителей.

— Поедем, — сказал ульмен.

Дон Тадео оставался с минуту неподвижен: он глядел на молодого человека со странным выражением; в нем происходила сильная борьба; наконец человек одержал верх над государственным деятелем, он зарыдал и упал в объятия француза, произнеся голосом, полным горя:

— Валентин! Валентин! Возвратите мне мою дочь!..

Наконец высказался отец. Стоицизм разбился навсегда об отцовскую любовь. Но человеческая натура имеет границы, за которые не может переступить; нравственное потрясение, полученное доном Тадео, неимоверные усилия, какие он делал, чтобы скрывать его, совершенно лишили его сил; он упал на плиты залы, как горделивый дуб, пораженный молнией. Он был без чувств. Валентин с минуту смотрел на него с выражением горести и сострадания, потом сказал:

— Бедный отец, вооружись мужеством; твоя дочь будет возвращена тебе!

И он вышел большими шагами вместе с Трангуалем Ланеком, между тем как дон Грегорио, став на колени возле своего друга, хлопотал над ним.

Чтобы объяснить читателям удивительное исчезновение донны Розарио, мы вынуждены вернуться к Курумилле в ту минуту, когда он, после разговора с Трангуалем Ланеком, отправился по следам похитителей молодой девушки.

Курумилла был воин столь же известный своей мудростью и осторожностью в советах, как и своим мужеством в битвах. Переехав реку, он оставил в руках слуги, сопровождавшего его, свою лошадь, которая теперь становилась ему не только бесполезной, но еще могла и повредить, обнаружив стуком своих копыт его присутствие.

Индейцы отличные наездники, но и прекрасные ходоки. Природа одарила их необыкновенной силою в ногах; они обладают в высшей степени искусством того гимнастического размеренного шага, который несколько лет назад ввели в Европе, и особенно во Франции для подготовки войск. С невероятной быстротою совершают они переходы, которые едва могут сделать всадники, скачущие во весь опор; они идут всегда прямо, не обращая внимания на бесчисленные препятствия, встречающиеся им на пути; ничто не может остановить их.