Parez-vous, dansez, riez, – Je ne pourrai jamais envoyer l’Amour par la fenêtre.

– Ma camarade, mendiante, enfant monstre! comme ça t’es égal, ces malheureuses et ces manoeuvres, et mes embarras. Attache-toi à nous avec ta voix impossible, ta voix! unique flatteur de ce vil désespoir.

Une matinée couverte, en Juillet. Un goût de cendre vole dans l’air; – une odeur de bois suant dans l’âtre, – les fleurs rouies, – le saccage des promenades, – la bruine des canaux par les champs – pourquoi pas déjà les joujoux et l’encens?

J’ai tendu des cordes de clocher à clocher; des guirlandes de fenêtre à fenêtre; des chaînes d’or d’étoile à étoile, et je danse.

Le haut étang fume continuellement. Quelle sorcière va se dresser sur le couchant blanc? Quelles violettes frondaisons vont descendre?

Pendant que les fonds publics s’écoulent en fêtes de fraternité, il sonne une cloche de feu rose dans les nuages.

Avivant un agréable goût d’encre de Chine, une poudre noire pleut doucement sur ma veillée. – Je baisse les feux du lustre, je me jette sur le lit, et, tourné du côté de l’ombre, je vous vois, mes filles! mes reines!

Когда сведён лишь к одному чернеющему лесу будет мир − для наших четырёх глядящих с удивленьем глаз, − лишь к берегу песчаному – для двух детей, ещё друг дружку не предавших, − к шкатулке музыкальной лишь одной для нашей светлой близости, − тогда я Вас найду.

О, хоть бы здесь остался лишь старик, − красивый, величавый, − окружённый «неслыханною роскошью», − и я у Ваших ног.

О, хоть бы я воспоминания все Ваши претворил, − и стал бы тем, кто Вас к себе сумел бы привязать жгутами, − я задушу Вас.

Когда сильны мы, − отступает кто ж? А веселы когда – что с нас возьмёшь? А зло когда творим, кому мы предстоим.

Наряжайтесь, танцуйте, смейтесь, − я не смогу вовек Любовь прогнать через окно.

− Моя подружка, нищенка, ну сущий монстр, дитя! Тебе ведь всё равно, что я с моим смущеньем, что все эти страдалицы, уловки. Себя к нам привяжи ты странным голосом своим, твой голос! Один лишь он ещё ласкает душу в этом отчаяньи презренном.

Облачное утро, в июле. Привкус золы в воздухе; − запах влажных поленьев, словно пòтом исходящих, в огне очага, − мокрые цветы, − развороченные променадов аллеи, − изморось водою наполненных рвов вдоль полей − почему бы уже не начать доставать елочные игрушки и ладанки?

Верёвочками стянул я колокольни; от окна к окну пустил гирлянды; цепи золотые – от звезды к звезде, и − танцую.

Пруд, водой после дождя переполненный, всё дымится. Кто та колдунья, что встанет над закатом белёным? Что за листва, цвета фиалки лесной, опадёт?

Покуда в празднествах братства всеобщего как вода утекают публичные фонды, колокол розового огня звонит в облаках.

Оживляя приятную склонность к китайским чернилам, черной пудрою мелкой нежно так моросит над моею бессонницей. Люстры огни пригасив, бросаюсь я на кровать и, повернувшись в сторону тьмы, вижу вас, дщери мои, мои царицы!

O cette chaude matinée de février! Le Sud inopportun vint relever nos souvenirs d’indigents absurdes, notre jeune misère.

Henrika avait une jupe de coton à carreaux blanc et brun, qui a dû être portée au siècle dernier, un bonnet à rubans et un foulard de soie. C’était bien plus triste qu’un deuil. Nous faisions un tour dans la banlieue. Le temps était couvert, et ce vent du Sud excitait toutes les vilaines odeurs des jardins ravagés et des prés desséchés.

Cela ne devait pas fatiguer ma femme au même point que moi. Dans une flache laissée par l’inondation du mois précédent à un sentier assez haut, elle me fit remarquer de très petits poissons.

La ville, avec sa fumée et ses bruits de métiers, nous suivait très loin dans les chemins. O l’autre monde, l’habitation bénie par le ciel, et les ombrages! Le Sud me rappelait les misérables incidents de mon enfance, mes désespoirs d’été, l’horrible quantité de force et de science que le sort a toujours éloignée de moi. Non! nous ne passerons pas l’été dans cet avare pays où nous ne serons jamais que des orphelins fiancés. Je veux que ce bras durci ne traîne plus une chère image.

О, жаркое февральское утро! Не ко времени югом повеяло, наши разбудив воспоминанья нелепых оборванцев, оживив нашу нищенку-юность.

На Энрике была хлопчатная юбка в коричнево-белую клетку, которую следовало бы носить в прошлом веке, чепец с лентами и шелковый шейный платок. Наряд печальнее траура. Мы гуляли в предместье. Небо обложилось, и этот ветер с юга разорённых садов и иссохших лугов прель будоражил.

Жену это беспокоило, видимо, меньше, чем меня. Забравшись довольно высоко по тропинке, она показала мне мелких рыбёшек в луже, оставшейся после наводненья прошлого месяца.

Город, с его дымом и шумом, ремёсел различных орудьями производимом, следовал за нами весьма долго на наших путях. О, другой мир, приют, небом и сенью дерев благословенный! Юг вызывал в памяти достойные сожаления превратности моего детства, летние приступы отчаянья, чудовищное скопление силы и знаний, которое судьба моя от меня всегда отводила. Нет! Не проведём мы лето в этой скряге-стране, где мы так навсегда и останемся помолвленными сиротами. Я не хочу, чтобы огрубевшая эта рука с силой тащила за собой милый образ.

Des ciels gris de cristal. Un bizarre dessin de ponts, ceux-ci droits, ceux-là bombés, d’autres descendant ou obliquant en angles sur les premiers, et ces figures se renouvelant dans les autres circuits éclairés du canal, mais tous tellement longs et légers que les rives, chargées de dômes, s’abaissent et s’amoindrissent. Quelques-uns de ces ponts sont encore chargés de masures. D’autres soutiennent des mâts, des signaux, de frêles parapets. Des accords mineurs se croisent et filent, des cordes montent des berges. On distingue une veste rouge, peut-être d’autres costumes et des instruments de musique. Sont-ce des airs populaires, des bouts de concerts seigneuriaux, des restants d’hymnes publics? L’eau est grise et bleue, large comme un bras de mer. – Un rayon blanc, tombant du haut du ciel, anéantit cette comédie.

Серого цвета хрустальные небеса.

Причудливый рисунок мостов, − то прямых, то полукружьями выгнутых, то нисходящих, то вкось под углами идущих по отношению к первым, и эти фигуры, обновляясь в обводах канала, становятся столь лёгкими и удлинёнными, что отягощённые соборами берега проседают и уменьшаются. Некоторые из этих мостов ещё и лачуги несут на себе. Другие обрастают мачтами, сигнальными вышками, хрупкими парапетами. Минорные аккорды скрещиваются в воздухе и текут, как вода, струнных созвучья ввысь уплывают от берегов. Замечаешь там красную куртку, другие костюмы, или − как посверкивают инструменты оркестра. Простолюдинов ли арии, синьоров концерты, или гулянья в саду городском? Вода, серая и голубая, широка, словно моря рукав. − Белый луч, падая с неба, в ничто превращает комедию эту.

Je suis un éphémère et point trop mécontent citoyen d’une métropole crue moderne, parce que tout goût connu a été éludé dans les ameublements et l’extérieur des maisons aussi bien que dans le plan de la ville. Ici vous ne signaleriez les traces d’aucun monument de superstition. La morale et la langue sont réduites à leur plus simple expression, enfin! Ces millions de gens qui n’ont pas besoin de se connaître amènent si pareillement l’éducation, le métier et la vieillesse, que ce cours de vie doit être plusieurs fois moins long que ce qu’une statistique folle trouve pour les peuples du continent. Aussi comme, de ma fenêtre, je vois des spectres nouveaux roulant à travers l’épaisse et éternelle fumée de charbon, – notre ombre des bois, notre nuit d’été! – des Erynnies nouvelles, devant mon cottage qui est ma patrie et tout mon coeur puisque tout ici ressemble à ceci, – la Mort sans pleurs, notre active fille et servante, un Amour désespéré et un joli Crime piaulant dans la boue de la rue.