За всю свою жизнь Гарден не проболела и шести дней. Она была невероятно сильной и здоровой от природы. И теперь ей понадобилась вся ее сила.

Две недели она была в аду. Боль, до предела натянутые нервы, галлюцинации, удерживающие ее сильные руки, тихие голоса в отделении, твердые, спокойные голоса, говорящие, что боль уйдет, что она должна держаться. Она слышала животные крики чьей-то мучимой души и сердилась. Неужели ей, по крайней мере, не могут отвести спокойное место, где она может страдать. Крики били ей по ушам, по нервам. Она собрала все свои силы. Она закричит сама, скажет этой особе, чтобы замолчала, дала ей покой. Но она не могла закричать. Она смутно поняла, что ее рот уже открыт, горло напряжено, и откуда-то издалека пришло осознание, что эти крики – ее собственные. Бедная Гарден, хотела она сказать себе, но не могла. Она кричала. Хныкала. Потом ее сотрясали рыдания, а после этого начались долгие, тихие стоны.

И вот однажды все стихло. Она слышала только быстрые шаги ног, обутых в туфли на резиновой подошве. Около кровати появилась одетая в белое медсестра. В руках она держала белую чашку. От чашки поднимался белый пар.

– Хотите супу, мадам Харрис?

Гарден поняла, что умирает с голоду. Она протянула руки к чашке.

Медсестра улыбнулась.

– Я покормлю вас, – мягко произнесла она. Гарден быстро выздоравливала. Она была чудовищно худа и слишком слаба, чтобы держать ложку, когда прозрачный бульон лился ей в горло, но уже через час смогла приподнять голову, когда ей поднесли ложку ко рту. А к вечеру, когда ее кормили в пятый раз, она уже сидела, опершись о подушки. Через три дня она сидела в кресле у окна с подносом на коленях и ела сама. Она не могла думать ни о чем, кроме еды и своего аппетита, и целую неделю только ела и спала. Не было ни прошлого, ни будущего, один животный инстинкт – выжить и выздороветь.

– Здравствуйте, мадам Харрис. Ваш завтрак. Сегодня вам дали не только кашу, но еще омлет и сыр.

Гарден посмотрела на медсестру. Видны были только лицо и руки, остальное скрывали белая накрахмаленная униформа и головной убор. Она казалась неземным созданием. Гарден хотела спросить, как ее зовут, подружиться. Но ее смущал деловой вид медсестры.

– Я бы хотела кофе, – попросила Гарден. – И сигарету. – Она выжидающе замолчала.

– Вы не будете завтракать, мадам Харрис?

– Разумеется, буду. Я просто умираю от голода. Сначала завтрак, а уж потом кофе. И пачку сигарет.

– Хорошо.

– Она становится требовательной и капризной, – доложила медсестра начальству. – Она выздоравливает.

– После завтрака вывезите ее в кресле на прогулку, – велела старшая сестра. – А после обеда пусть попробует ходить.

Доктор Луис Маттиас руководил двумя клиниками. Большая, на сто мест, бесплатная клиника для бедняков кантона Вале, в городке Сьер, на юге Швейцарии, располагала самым совершенным оборудованием. А наверху, в альпийской деревушке Монтана, находилась другая клиника, всего на десять человек. Ими были страдающие от пристрастия к наркотикам или алкоголю богачи. Платы в тысячу долларов за день хватало на содержание обеих клиник.

Доктор Маттиас был по-настоящему гуманным человеком. Он не презирал своих богатых пациентов. Их страдания были для него не менее значимы, чем страдания больных в другой клинике, и он откликался на них с таким же сочувствием. Он старался помочь им и дать все необходимое. Если это шло не во вред, они могли получить практически все, что хотели. Доктор Маттиас не считал нужным наказывать их. Эти люди и так уже достаточно наказали себя своими пагубными привычками. Его задачей было вылечить их. Или улучшить их состояние, насколько возможно. Для этого он рекомендовал больным здоровую пищу, чистый воздух и физические упражнения. И следил, чтобы его рекомендации выполнялись.

После завтрака Гарден обтерли губкой. Потом она подремала и выпила еще чашку крепкого бульона. Поставив чашку на столик возле кровати, она снова закрыла глаза, но, прежде чем успела заснуть, пришла медсестра. Она принесла пушистый махровый халат и ботинки.

– Мы покатаемся с вами вокруг клиники, мадам Харрис, – сказала она.

Гарден равнодушно смотрела по сторонам, пока ее катили по коридорам, а потом вывезли на большую застекленную веранду. По дороге им почти никто не попался. Одного она увидела сквозь клубы пара плавающим в длинном бассейне с зеленоватой водой; другой мыли голову в оборудованном по последнему слову салоне красоты; двое мужчин играли в шахматы перед ярко горящим камином в гостиной; еще четверо играли на веранде в бридж. Ее не интересовали ни эти люди, ни все, что она видела вокруг. Но сверкающий снегом пейзаж, расстилавшийся за стеклянными стенами веранды, привлек ее внимание.

– Я ведь в Швейцарии, правда?

– Да, мадам.

– Я помню. Я хотела попасть сюда. Люблю снег. Это Альпы? – Недалеко от клиники поднималась к небу гора, и была видна ее вершина – россыпь серых камней и сверкающий снег.

– Да, мадам, мы в Альпах. Гарден вздохнула:

– Меня всегда удивляли горы. Они такие высокие. Она подумала об Уэнтворт, о том, счастлива ли она, и вдруг поняла, что плачет и не может остановиться. Игроки в бридж не подняли головы от стола. Медсестра отвезла Гарден обратно в комнату.

Слезы скорее капали, чем лились ручьем, и это продолжалось все время, пока она обедала, ходила по комнате, поддерживаемая медсестрой, спала. Когда ее разбудили к ужину, подушка была мокрой насквозь, и простыня, и одеяло возле ее лица. Она молча смотрела поверх подноса на одетую в белое женщину и жадно отправляла в рот кусок за куском, а слезы все продолжали солить еду.

– Я даже не знаю, почему плачу, – сказала она, доев обед.

– Вы поймете, – ответила медсестра.

Когда слезы иссякли, Гарден почувствовала себя опустошенной, какой-то неживой. Она неподвижно лежала на заново постеленной и снова промоченной слезами постели и ждала, когда придет сон. Но вместо этого пришло ощущение смертельной тоски и жалости к себе.

– Бедная Гарден, – сказала она темнеющей комнате, – бедная Гарден. – И снова затряслась в судорожных рыданиях.

Жалость к себе мучила ее много дней. «Я ни в чем не виновата, – говорила она себе. – Это все кокаин, и беспорядочные связи, и бессмысленность ее жизни, и неверность мужа, и неудавшийся брак». Она хотела, чтобы ее оставили в покое, снова и снова мысленно возвращалась к этому, создавая вокруг себя кокон из оправданий и страдания.

Но медсестра заставляла ее ходить, есть, принимать душ, следила, чтобы ей мыли голову и делали маникюр, массажировали тело.

И понемногу жалость к себе стала стихать, утратила остроту. Первого февраля Гарден посмотрела в окно на парящий снег и почувствовала желание погулять. Она ясно вспомнила свою радость и волнение, когда впервые в жизни увидела снег в Нью-Йорке; вспомнила, как осторожно касался он ее лица – влажный и холодный. Казалось, это было так давно. В десять раз дольше, чем те четыре года, которые прошли на самом деле. Она уже не девочка. Ей даже не двадцать один, хотя именно таков ее возраст. Она так устала, устала душой. Но все-таки еще могла радоваться таким вещам, как, например, снег. Она была рада, что живет. Гарден вызвала медсестру.

– У меня есть пальто? – спросила она. – И какая-нибудь одежда, обувь? Я хотела бы погулять по снегу.

Сестра отвела ее в противоположный конец большого дома, где располагалась клиника.

– Вот ваша комната, мадам Харрис.

Комната, где Гарден жила раньше, была маленькой и похожей на больничную палату, только красные клетчатые занавески на окнах нарушали ее белоснежную стерильность. Новая комната была очень большая, с бледно-желтыми стенами, голубым ковром и желто-голубым цветочным узором на занавесках и покрывале кровати. Мебель была массивная, сосновая, с резным геометрическим орнаментом. Кровать с высокой спинкой, шкаф, комод. Окна заменяли высокие застекленные двери. Они вели на балкон, с которого были видны горы. В комнате, возле окна, стояло глубокое желтое кресло. На балконе стоял деревянный шезлонг, а на нем висел свернутый плед. На стенах висели яркие натюрморты с изображением цветов, перед зеркалом стояла плоская желтая ваза с цветами.