Гарден прекрасно провела эти дни. Она была совсем одна – никаких планов и расписаний, никому не надо отчитываться, она и не мечтала о таком. По утрам, когда ее будило солнце, она отправлялась в долгие прогулки по влажному прибрежному песку, смотрела, как солнце поднимается над океаном. В это время шляпа была ей не нужна, и волосы свободно летели по ветру.

Возвратившись в коттедж, она почувствовала себя голодной как волк. Жаркое время она проводила на веранде – читала в гамаке или просто размышляла, вспоминала.

Она часто думала об Антибе. Какой контраст между тем пляжем и этим! Она признавалась себе, что ей не хватает прислуги. Не хватает богатства. Не хватает кафтанов, в которых можно выйти на солнце, и Конни, которая их создает, а также шкафов и комодов, набитых одеждой и изящным шелковым бельем. Брюки и блузки, которые она купила для этой недели на пляже, были самые обыкновенные, из довольно грубой материи, и она никак не могла забыть, как много было у нее раньше красивых, ярких пляжных пижам.

Средиземное море было спокойнее Атлантики, и вода здесь была не лазурная, а серо-коричневая. Коттедж очень скромный, кровать не слишком удобная, на полу хрустел занесенный ветром песок. Стряпня самая примитивная, а на топившейся углем плите и она не всегда удавалась. Гарден питалась подгоревшей яичницей, сырыми гамбургерами и множеством бутербродов с арахисовым маслом.

И все же она была довольна. Она написала Элен Лемуан, доложила, что жизнь в целом вполне удовлетворительна. Письмо не было длинным. Элен и так знает, как складывается ее жизнь. Они с Элизабет регулярно переписываются. Иногда Элизабет спрашивала значение какого-нибудь слова, которого не было в ее англо-французском словаре.

К вечеру, когда солнце постепенно приобретало пурпурно-алый цвет, Гарден снова выходила на пляж. В эти часы она думала о Скае, прощалась с ним. Она больше не анализировала прожитые с ним годы, не гадала, что сделала не так и что еще можно было сделать, чтобы они остались вместе. Она уже достаточно долго мучила себя этими мыслями. Теперь она старалась смотреть на свою жизнь и замужество как на спектакль или книгу. Она видела двоих людей, которые хотели жить совсем по-разному. Скаю все время нужно было что-то новое, какие-то перемены, яркие впечатления. А ей, как сразу поняла Элен, хотелось стать добропорядочной мещанкой. Никто не виноват – ни Скай, с его неугомонностью, ни Гарден, с ее попытками пустить корни и удержать его на месте.

Его больше нет. Умер. Она плакала о нем, о полном оцепенении могилы, о его навсегда прекратившихся странствиях. И отпустила его.

По вечерам доносившаяся издалека музыка, казалось, облегчала ее горе и продолжала звучать у нее в голове, когда она погружалась в глубокий, освежающий сон.

Через неделю она покрылась легким загаром, на носу высыпали многочисленные веснушки. Теперь она была готова вернуться в магазин, к череде аукционов и терпеливо ждать, когда Чарлстон согласится снова принять ее. Здесь были корни – и ее, и Элен. Она достаточно бродила по свету, достаточно повидала, достаточно гонялась за счастьем – всего этого хватило бы и на пятерых.

– На пляже было чудесно, – доложила она Элизабет, вернувшись домой. – Я не видела ни одной живой души, кроме старика, собиравшего выброшенные морем куски дерева. Я оставляла на песке следы, совсем как Робинзон Крузо, у меня даже был свой Пятница, правда я его ни разу не видела. Он играл на пианино, я каждый вечер слушала концерты.

– Ну конечно! Я совсем забыла, что он там будет. Ты слушала лучшие концерты, чем предполагаешь. Это был Джордж Гершвин.

– Тот самый Джордж Гершвин?

– А сколько же их может быть? Он пишет оперу по пьесе Дю Боза Хейворда.

– Вашего друга Дю Боза Хейворда? Из Поэтического общества? Который был так мил с Пегги? Он написал пьесу? Вы мне не говорили.

– Но Гарден, я же послала тебе книгу, – удивленно посмотрела на нее Элизабет. – Сначала, в двадцать пятом году, Дю Боз написал книгу. Потом Дороти, его жена, сделала из нее пьесу. Ее поставили на Бродвее, она стала гвоздем сезона. Странно, что ты не слышала о ней даже в Европе.

Гарден не могла сказать, что в это время находилась в клинике, в кокаиновой горячке.

– Я пропустила ее, – сказала она.

– Мне, признаться, кажется, что ты не так уж много и пропустила. Я очень люблю Дю Боза и восхищаюсь его поэзией, но все его романы о чернокожих. Эта пьеса, «Порги», она написана о Козле Сэмми, помнишь, тот безногий нищий, который приставал к прохожим на углу у городской ратуши?

Гарден помнила этого маленького негра. У него не было ног по колени, и он всегда сидел на маленькой тележке, запряженной белым козлом. Она никогда не ходила по той стороне улицы, потому что на него было так грустно смотреть и потому что у нее никогда не было денег, чтобы положить ему в миску.

– Он никогда ни к кому не приставал. Да его там больше и нет. Я каждый день прохожу мимо этого угла, когда иду на работу, и ни разу его не видела.

– Теперь, когда Дю Боз сделал его таким знаменитым, он, наверно, купил себе лимузин. Подумать только, написать оперу про Сэмми Смолза! Почему не про Френсиса или Джона Колхауна? А кроме того, Козел приставал к прохожим. Он пытался выхватить кулек с кексами прямо у меня из рук… Что ты фыркаешь?

– Я вспомнила Вики в то время, когда она увлекалась искусством. Она вечно приглашала к себе на виллу художников, писателей, музыкантов. Изо всех сил пыталась познакомиться с Хемингуэем, Пикассо и Скоттом Фицджеральдом, когда они были в Антибе. Но ей приходилось довольствоваться третьеразрядными любителями дармовщинки. Если бы она знала, что Джордж Гершвин в Чарлстоне, тут же вышвырнула бы бедных монахов из Барони.

– Я бы не стала поминать дьявола. А вдруг услышит?

– Прошел почти год, тетя Элизабет. Если бы могла, она бы уже что-нибудь сделала. Я думаю, мы в безопасности.

Через неделю «Лоукантри трежерс» был наполнен добычей с аукционов и готов к открытию. В этот день Гарден пожалела, что так легкомысленно отбросила возможность угрозы со стороны Вики. Она мысленно назвала себя дурой.

– Да, я миссис Харрис, – ответила она вошедшему в магазин коренастому мужчине в темном костюме. Он выглядел в точности как те люди из ФБР.

– Я детектив, миссис Харрис. Мы разыскиваем вас уже два года. – Он положил свое удостоверение на стол перед собой.

Гарден не видела лица мужчины – его скрывали широкие поля темной шляпы. О чем он говорит? Вики же знает, где ее найти. Что она могла натворить два года назад?

– Это насчет духов.

– Духов? Это вы о чем?

– Понимаете, их не могли доставить. Это французские духи. Компания, которая их производит, наняла кого-то искать вас во Франции, и они выяснили, что вы уехали в Штаты. Поэтому компания наняла нас и…

– Люсьен! – вскрикнула Гарден.

– Мэм?

– Мой старый друг. Он обещал, что я буду получать эти духи до конца жизни. Я, кажется, сейчас расплачусь.

Нет, лучше запою. По-французски. Про маленькую белую уточку.

Детектив с беспокойством стал пятиться к двери.

– Там, – сказал он, – сверток у меня в машине.

– Я пойду заберу его. Скорей. В конце концов, я ждала этой посылки целых два года.

Через час Гарден подняла голову на звон колокольчика и увидела Джона Хендрикса. Он глубоко втянул в себя воздух.

– Как вкусно здесь пахнет, – сказал он. – Вы получили мою открытку?