Скай закинул голову и расхохотался:

– Ты еще не все знаешь, приятель. Она поет в церковном хоре.

Марк чуть не задохнулся от смеха.

Гарден, выпрямившись, с высоко поднятой головой, сидела в обтянутом гобеленом кресле. Она улыбалась Уэнтворт вымученной улыбкой.

– Моя сестра Пегги проводила в этой комнате чуть не целые дни, она перечитала все книги из этих шкафов. – Голос Гарден звучал ровно и невыразительно, но, к счастью, не срывался. На самом деле ей хотелось стонать, плакать – все, что угодно, только не разговаривать. Еще никогда она не чувствовала себя такой несчастной.

То, во что превратилось Барони, привело ее в ужас. Все здесь было фальшивым, ненастоящим. Электрические фонари на воротах с большим красно-золотым гербом, нарядные белые дома на месте поселка, мощеная главная аллея и невероятно вычищенный и ухоженный, богато обставленный, ярко освещенный главный дом. Это было уже не Барони. Даже когда мать продала имение, Гарден продолжала считать, что дом ее здесь. В нем мог поселиться кто-то другой, но Барони жило у нее в сердце. А теперь его не стало, у нее больше не было дома.

А вместо этого было вот что: она и Уэнтворт сидели в высоких креслах, а все остальные стояли у противоположной стены, возле бара. Они пили и смеялись. «Может быть, над нами, – подумала Гарден. – И Мэн вместе с ними. Мэна стало не узнать, как только он увидел девушек. Скай не сказал, что у него здесь подружка и у Марка тоже. Если они здесь с девушками, зачем они поехали на бал?» Почему они не взяли своих приятельниц на бал, было понятно. Девушки были накрашены, они курили, и Гарден показалось, что под платьями у них ничего нет, кроме лифчиков и трусов. Обе громкими голосами отпускали шутки, которых Гарден не понимала, и стреляли глазами во все стороны.

Мэн, напротив, отлично понимал их шутки. Сперва вид у него был смущенный, потом одна из девушек просто уселась к нему на колени и что-то прошептала на ухо, и они так и остались сидеть и шептаться.

Гарден и Уэнтворт пытались ничего не замечать. Они, выпрямившись в креслах, вели беседу со Скаем, Марком и девушкой по имени Банни. Ту, что увивалась вокруг Мэна, звали Мицци. «Странные у них имена», – заметила Уэнтворт, когда они с Гарден, проговорив, как им показалось, целую вечность, пошли в дамскую комнату.

Когда они вернулись, остальные толпились возле бара.

– Что мы будем делать? – спросила Уэнтворт.

– Придется ждать, пока Мэн не отвезет нас домой. Будем сидеть и разговаривать друг с другом.

– Гарден, Уэнтворт, – окликнул Мэн, – идите сюда. Мы открываем шампанское.

Уэнтворт встала.

– Сядь на место, – сказала Гарден. – Мы не должны иметь с этим ничего общего.

Мицци и Банни обвились вокруг Мэна и Марка. Скай смеялся, открывая шампанское. Для благовоспитанных молодых леди это была воплощенная картина греха и разврата.

– Мэн позвал меня, Гарден. Может быть, это не из вежливости. Может быть, это мой шанс. – Уэнтворт тряхнула головой и с усилием улыбнулась. – Обожаю шампанское, – крикнула она и подбежала к бару.

«Я сейчас заплачу, – подумала Гарден, – я больше не могу сдерживаться. Я расплачусь, а если они это увидят, я умру от стыда». Она вскочила и опрометью бросилась вон из комнаты, вон из дома.

– Гарден! – Мэн оттолкнул Мицци и помчался по лестнице вслед за кузиной. Он сделал несколько шагов по аллее и остановился, вглядываясь в темноту.

Сзади подошел Скай.

– Не волнуйтесь, Уилсон. Она знает это место, как свои пять пальцев. Она, наверное, в саду или на той смоковнице, про которую столько говорила. Она скоро вернется.

«И чем скорее, тем лучше», – подумал он. Ему надоела его маленькая шутка, надоели эти чарлстонские недотроги и ох как надоела Гарден Трэдд. Это преступление – наделить таким лицом деревянную куклу. А она такая и есть. Чопорная, застывшая деревянная кукла. В ней нет жизни, нет огня. Чем скорее они все отсюда уйдут, тем лучше. И еще ему ничуть не нравилось, что Мицци так заходится от этого Роберта Э. Ли. Не для того он вез ее из Нью-Йорка через всю Америку, чтобы какой-то местный герой ее лапал.

– Пошли, Уилсон, – сказал Скай. – Шампанское выдохнется.

Гарден, не вглядываясь в темноту, бежала по знакомой дороге. Грунт у нее под ступнями был непривычно твердым, и было странно бежать по нему в бальных туфельках. В детстве она бегала здесь каждый день каждое лето, но тогда ее босые ноги топтали мягкую, изрытую колеями землю.

Когда она приблизилась к первому дому поселка, залаяли собаки. Гарден перешла на шаг. Если человек идет спокойно, собаки его не тронут. А потом она поняла, что не знает этих собак и они ее не знают. Она не была здесь четыре года. Она стала чужой. Гарден расплакалась.

Хижины снесли. На их месте построили четыре дома. Гарден стояла перед первым из них, и по щекам у нее текли слезы. Она не знала, ни что это за дома, ни кто в них живет. Может быть, все ее друзья уехали. Мэн предал ее, и Уэнтворт тоже. Если здесь нет ни Хлои, ни Метью, ни Терклиса, ни Джуно, то она осталась совсем одна, никому до нее нет дела, никто ей не поможет.

В одном из домов зажегся свет, открылось окно.

– Эй, кто там на дороге?

– Метью! Метью, это я, Гарден. Метью, как я рада, что ты здесь. Впусти меня. Открой дверь. Реба, Реба, это Гарден. Вы мне так нужны.

– Ну что, милочка, успокоилась?

Гарден кивнула. Она уже выплакалась, уже успела, икая и вздрагивая от рыданий, все рассказать. Реба выслушала ее, обнимая, поглаживая ей шею и плечи, сочувственно качая головой и приговаривая что-то себе под нос. На душе у Гарден стало легче.

Реба постучала по ее запястью своим худым, узловатым пальцем.

– А теперь, дитятко, послушай Ребу. Убегать – это никому никогда не поможет. Люди обливают тебя грязью, а ты стой и смотри на них. И смейся им в лицо. Тогда они перестанут. А ты бежишь, они бегут за тобой и швыряют в тебя еще больше грязи. Ты всегда была у Ребы храбрая девочка. Раньше я ни разу не видела, как ты удираешь. И мне не верится, что ты изменилась. Ты слышишь, что я тебе говорю?

Гарден кивнула.

Реба стянула Гарден с места, поставила на ноги. Расправила на ней платье, удивляясь шелковистости роскошного бархата.

– Слишком хорошенькая, – певуче проговорила она. – Моя взрослая девочка стала слишком красивая.

Потом заохала при виде испачканного землей подола и разбитых бальных туфель.

– Мало я тебе говорила, что вещи надо беречь? – Она расстегнула на Гарден кушак и затянула его на бедрах, прикрыв сверху нависающими складками; платье теперь не доходило Гарден до щиколоток. – Вот, подымем чуть-чуть, и подол у нас будет чистый. – Потом сильными руками обняла Гарден, на мгновение крепко к себе прижала. – Теперь иди, – сказала она, выпустив девушку из объятий, – а на этих ты не обращай никакого внимания. Разве это не твоя плантация? Эти янки, белая шваль, разве они знают, как надо вести себя хозяевам Эшли Барони? А тебе не пристало плакать. Рассердись, слышишь?

Гарден тряхнула головой, сжала зубы. Реба хлопнула в ладоши:

– Вот и все, теперь я узнаю свою девочку.

Поднимаясь по ступенькам главного дома, Гарден услышала музыку. «По утрам – по вечерам – весело там», – пела граммофонная пластинка. В пение врывались голоса Мицци и Банни:

– Давай, давай, Уэнтворт. Ты можешь куда лучше. Танцуй «Черные бедра», а не вальс.

Гарден вошла в библиотеку незамеченной. Марк, обхватив Уэнтворт за талию и прижав к себе, со смехом дергал ее из стороны в сторону. Уэнтворт пыталась двигаться в такт его движениям, у нее ничего не получалось. Она была очень бледна; на лице у нее застыла безнадежная, приклеенная улыбка.

– Прекратите, – громко сказала Гарден. Нет, мучить подругу она им не позволит. – Если вы намерены приезжать сюда и устраивать танцы, научитесь сперва танцевать так, как танцуют у нас в Чарлстоне.