И сегодня, когда Раенко, проезжая по городу, повсюду видел на базарах, на улицах у лавок греков, собравшихся кучками, что-то горячо обсуждавших, он сразу понял, что случилось долгожданное… Взволнованный своей догадкой, он пришпорил лошадь и помчался к дому градоначальника. Здесь также собрались греки. Увидев в их толпе высокого с пышными черными бакенбардами знакомого негоцианта Григориоса Мараслиса, Раенко остановил коня, спешился и направился к греку.

— Ну, говори! Началось, наконец-то? — крикнул Николай и обнял знакомого.

Григориос молча сверкнул глазами и приложил палец к улыбающимся губам. Его товарищи, что стояли рядом, тоже еле сдерживали свою радость.

— Понимаю. Конспирация… Ну, ты мне хоть на ухо скажи.

Грек, по-прежнему улыбаясь, обменялся многозначительным взглядом с товарищами. Потом решительно взял под руку Раенко и отвел его в сторону.

— Ипсиланти поднял восстание… Поднял! — сказал он шепотом.

И уже не имея сил удержаться, рассказал подробности: еще 22 февраля славный генерал Александр Константинович Ипсиланти тайно с братом и двумя слугами перешел по льду реки Прут русскую границу. Там, на берегу, его восторженно встретили две сотни конных повстанцев. На другой день в Яссах Ипсиланти опубликовал воззвание ко всем грекам, томящимся под игом султана Османской империи. Он призывал поднять вооруженное восстание против поработителей.

27 февраля в Яссах у церкви трех святителей на торжественном молебне благословили знамена и саблю Александра Ипсиланти…

— Мщение волку за угнетение агнца! — выкрикнул старый карбонарский девиз Раенко.

Он обнял грека и, вскочив на лошадь, помчался галопом к друзьям с доброй вестью.

Известие о греческом восстании быстро распространилось по всему миру. Передовые свободолюбивые люди встретили восстание греков с надеждой и радостью В Западной Европе в ряды защитников греческой свободы сразу стали прославленные поэты — Беранже, Шелли, Байрон.

Представители демократической общественности видели в греческом восстании вдохновляющий пример борьбы против реакции.

Недаром восстание греков встретило бешеную ненависть к повстанцам со стороны монархистов всех мастей. Князь Меттерних, австрийский канцлер, лидер Священного союза, предложил «християнишим» правителям европейских великих держав помочь султану расправиться с восставшими.

Известие о восстании греков вызвало бурю восторга всех слоев населения России. Недаром сам Александр должен был скрепя сердце признать, что из всех русских он один противился оказать помощь восставшим.

Многие русские люди, в первую очередь военные — генералы, офицеры, солдаты — с нетерпением ожидали приказа царя — выступить с оружием на поддержку повстанцев.

Генерал-лейтенант Михаил Орлов, командующий 16-й дивизией, расположенной в Кишиневе, писал А. Н. Раевскому: «Ежели б 16 дивизию пустили на освобождение, это было бы не худо. У меня 16 тысяч под ружьем, 36 орудий и 6 полков казачьих. С этим можно пошутить. Полки славные, все сибирские кремни…» Многие мечтали отправиться на помощь братскому народу добровольцами, и они как сторонники немедленной войны против Османской империи надеялись, что победа над султаном, его свержение, освобождение греков сокрушит и самодержавие в России.[126]

Готовились отправиться добровольцами в Грецию и будущие декабристы-офицеры Иван Якушкин, Сергей и Матвей Муравьевы-Апостолы, Петр Каховский, братья Поджио, братья Борисовы и другие. Иван Завалишин стал изучать греческий язык, надеясь, что русскую армию скоро двинут на помощь грекам. Восторженно приветствовал восстание греков находящийся тогда в Кишиневе Пушкин. В Москве и в Одессе даже распространились слухи, что поэт отправляется; волонтером в войска Ипсиланти.

Даже представители официальных властей в России, несмотря на отрицательное отношение царя к греческому восстанию, набрались смелости делами оказывать помощь повстанцам. Так, например, австрийский шпион доносил своему правительству, что «…общество, которое создано в Одессе *, снабжает отбывающих деньгами, ружьями и другим оружием, которое оно закупает, повидимому, при содействии русских властей».

Этими властями тогда в Одессе были новороссийский генерал-губернатор Александр Федорович Ланжерон и наместник Бессарабии генерал Иван Никитович Инзов.

Однако патриотический подъем греческого населения, проживавшего в Одессе, они восприняли по-разному. Ланжерон и его чиновники в общем-то сочувствовали восставшим. Но в то же время были перепуганы, боясь, «как бы чего не вышло». Отказать грекам в выдаче паспортов — незаконно. Но власти знали, что греки выезжают на родину сражаться не только за освобождение Греции, но и за установление там; республиканского строя. И граф Ланжерон, боясь ответственности, даже с перепугу подал прошение об отставке…

Иначе повел себя Иван Никитович Инзов. Это при его содействии к войскам Александра Ипсиланти переправлялись с русской территории через пограничную реку Прут подкрепления из добровольцев-греков, оружие, пушки, порох и свинец.

Это Иван Никитович приказал выписать заграничный паспорт для некоего П. Аногностопулоса, под именем которого скрывался брат Александра Ипсиланти Димитрий. С помощью этого паспорта Димитрий Ипсиланти смог обмануть враждебную австрийскую полицию, добраться до Греции[127] где впоследствии принял командование над всей республиканской греческой армией.

Виктор Петрович и Натали радостно приняли сообщение, которое им принес прискакавший на коне Николай Раенко.

— Да ведь восстание греков и нас зовет к свободе, господа! Рабству и самовластию везде скоро конец! — воскликнул Сдаржинский.

— Вы, Виктор, рассуждаете, как настоящий якобинец! Я не знала, что вы такой! — не без удивления сказала Натали.

Она с явным одобрением смотрела на возбужденные лица своих друзей. В ее тихом голосе слышалось восхищение.

— А ведь вас только в прошлом году избрали дворяне своим предводителем… — добавила она не без иронии.

— Байрон тоже — лорд. Это не мешает ему выступать против тиранов! — пришел на помощь Сдаржинскому Раенко. — Кстати, о ваших словах. Они примечательно перекликаются с известными словами английского поэта. Позвольте напомнить их… «Времена королей быстро близятся к концу. Кровь будет литься, как вода, а слезы, как туман, но народы в конце концов победят…[128]»

— Неужели это сказал лорд Байрон? — переспросила Натали.

— Да. Байрон. Великий Байрон! Эти слова стали широко известны в Европе.

— Ужасные строки, — словно ежась от холода, пожала плечами Натали. — Неужели нельзя без крови?

— Нельзя… — жестко сказал юнкер.

Он в волнении несколько раз прошелся по гостиной.

— Господа, я предлагаю пойти на берег моря. Ох, как хочется свежим воздухом подышать!

— Да там сейчас сыро. Кругом туман. Его ветер с моря несет, — запротестовала было Натали.

— Да что вы, Наталья Дмитриевна. Не бойтесь! Врачи английские советуют в любую погоду дышать морским воздухом. Сделайте милость, пойдемте. Хоть этим-то будем похожи на Байрона, — горько улыбнулся он. — Вот, я вижу, и Виктор Петрович меня поддерживает.

Сдаржинский вопросительно поглядел на кузину. Натали насмешливо шевельнула тонкой бровью.

— Ну что ж… Если вы, мужчины, так настаиваете…

Через несколько минут они гуськом по узенькой, посыпанной гравием дорожке, мимо мокрых кустарников и голых деревьев потянулись к берегу.

Натали первая вышла к самой кромке обрыва. Внизу ворчали, просвечиваясь сквозь мутную слюду тумана, черно-серые волны Они то появлялись, то исчезали вдали в плотном занавесе тумана, и привычной линии горизонта не было видно.

— Вот вам и простор, Николай Алексеевич! — прищурила черные глаза Натали.