Гренадеры Василия Зюзина заняли исходную позицию в узкой, поросшей кустарником балке. Здесь сосредоточились части шестой колонны.

Солдаты, лежа на обрывистом, покрытом прошлогодней травой склоне, чутко вслушивались в тишину уходящей ночи.

До Зюзина долетел солдатский шепоток:

— Слышишь, как басурманы зашевелились… Видно, беду учуяли…

Но как ни напрягал слух Василий, он не мог ничего уловить. Лежащий рядом с ним Громов пояснил:

— Вы, ваше благородие, прислоните ухо к земле, то и услышите, как она говорит. Неспокойно в стане врагов, неспокойно…

Василий так и сделал. Снял каску, приложился ухом к влажной земле и услышал далекий, похожий на грохот прибоя, неясный гул, который шел со стороны крепости. Было похоже, что земля и впрямь «заговорила», как бы предупреждая о том, что враг не спит, что и он готов к битве. Зюзину представилось, как тысячи турецких янычар, обозленных, с наточенными обнаженными ятаганами бессонно ожидают их, русских солдат.

И вдруг совсем рядом он услышал быстрые шаги. Поднял голову и увидел прямо над собой знакомую коренастую фигуру человека в белом кафтане. Зюзин узнал генерал-майора, командующего шестой колонной, Михаила Илларионовича Кутузова. Василий впервые видел его так близко, как сейчас.

Зюзин вскочил, вытянулся перед генерал-майором и хотел было, как положено, отрапортовать, но тот, положив ему руку на плечо, спросил:

— Слушали противника?

— Так точно, ваше превосходительство!

— Не спится басурманам?

— Бодрствуют…

— Так мы их сейчас успокоим. Успокоим, — повторил Кутузов. В голосе его звучала уверенность и вместе с тем насмешливость.

Он снял руку с плеча Зюзина и в сопровождении двух адъютантов неторопливым шагом пошел в расположение соседней роты.

Василию стало легко на душе от этих неторопливых шагов и уверенности, которая прозвучала в голосе Кутузова.

И противник, что притаился совсем недалеко, в трехстах саженях за крепостной стеной, показался нестрашным.

Через некоторое время в вышине вспыхнул дрожащий огонь второй ракеты, и мимо гренадеров, пересекая балку, бесшумно двинулась вереница теней.

— Навалом идут бугские егеря. Им штурм начинать… — сказал лежащий неподалеку от Зюзина Травушкин.

Василию послышалась в его словах скрытая зависть.

— А ты не сетуй! — сказал другой солдат. — И до нас дело дойдет. Даром, что резерв…

— Резерву завсегда более всего достается.

— Тише, братцы, раскудахтались, — прикрикнул на них ефрейтор Громов. — Солдат, самое первое дело, молчать должен. — Но сам не удержался и добавил: — Нам нынче и впрямь бугцев выручать придется.

Совсем близко от Зюзина, тяжело дыша, быстро прошел невысокий офицер. Несмотря на темноту, Василий сразу узнал в нем командира егерей бригадного генерала Рибопьера.

Тот, видимо, услышал разговор гренадеров и бросил на ходу:

— Ошень похвальный мысль… Зольдат всегда долшин виручать другой воин. Всегда виручай друг друга, ребьята!

— Так точно, ваше благородие!

— Завсегда выручим… — раздались возгласы.

Рибопьер, подняв руку, как бы прощаясь, исчез в темноте. А вслед ему несся шепот гренадеров:

— Хороший бригадир!

— Даром, что хранцуз…

— Не француз, а швейцарец, — поправил Зюзин.

— Все одно, ваше благородие, хороший. Без страха идет…

— Верно. Друг он русским. Свой.

Зюзину невольно вспомнился Хурделица. Видимо, Кондрат сейчас, как и он, Василий, нетерпеливо ожидает грозного часа…

Наконец, в небе, возвещая о начале штурма, сверкнула третья ракета. И не успели растаять ее зеленоватые искры, как гулко ударили пушки дунайской флотилии.

Зюзин почувствовал, как задрожали вокруг и земля, и воздух. Орудийные выстрелы на мгновение выхватили из тьмы высокие угрюмые стены султанской крепости.

Атака Измаила началась во всех направлениях почти одновременно. Лишь нетерпеливый генерал-майор Борис Петрович Ласси повел на штурм свою вторую колонну минутой раньше, чем было приказано.

Стрелки второй колонны под градом ядер и картечи лихо преодолели ров и открыли прицельный огонь по десятипушечному угловому бастиону Мустафы-паши. Большая часть защитников бастиона была сразу убита или ранена их меткими пулями. Уцелевших охватила паника. Пользуясь замешательством противника, приземистый рыжеватый секунд-майор Неклюдов стремительно поднялся по штурмовой лестнице на высокий земляной вал. За ним хлынули на бастион стрелки. Навстречу им — янычары с обнаженными ятаганами. Турецкий офицер выстрелил из пистолета в грудь Неклюдову. Стрелки подхватили тяжело раненного командира, заслонили его от кривых янычарских клинков. На помощь им подоспели егеря во главе с юным прапорщиком Гагариным. Штыками очистили они бастион от турок. И впервые над Измаилом взвилось в синем утреннем полумраке пробитое пулями боевое знамя Егерского полка.

— Начало сделано! — крикнул отважный Ласси и послал к Суворову ординарца с донесением, что вторая штурмовая колонна проникла в турецкую крепость.

Весть эта обрадовала Суворова, с нетерпением наблюдавшего до этого за багровыми вспышками пламени, объявшего крепость.

Выслушав ординарца, командующий обернулся к офицерам, которые грелись у костра. Среди них Александр Васильевич увидел высокопоставленных особ, прикомандированных к его штабу самим Потемкиным: белокурого юнца, сына принца де Линя; остроносого и близорукого Дюка де Ришелье, прозванного солдатами «индюком на вертеле»; бледного, страдающего от флюса Ланжерона; долговязого полковника соглядатая самого светлейшего барона Закса.

Обращаясь к ним, он озорно воскликнул:

— Смотри-ка! Сам Ласси, помилуй бог, научился воевать по-нашему, по-русски. Молодец!

«Фазаны», как называл своих титулованных адъютантов Суворов, в замешательстве переглянулись. Все они, ярые поклонники линейной тактики прусского короля Фридриха II, советовавшего избегать всяких штурмов, были поражены. Ведь тот, кто добился сейчас успеха, генерал Фридрих-Мориц Ласси, или Борис Петрович, как его называли в русской армии, еще недавно считался одним из ярых приверженцев линейной тактики.

Еле сдерживая закипевшее в душе раздражение, барон Закс сердито процедил сквозь зубы:

— Ласси всегда был храбрым генералом. Но он противник больших потерь.

— Осады пагубны еще большими потерями, чем штурмы, господин барон. А начало сей баталии — хорошее. Помилуй бог, какое хорошее! — Суворов усмехнулся и направил зрительную трубу на пылающую крепость.

Полководец не ошибся. Это было только начало гигантского многочасового упорного сражения.

На других участках, где рвы были шире, а валы выше, проникнуть в крепость было труднее. Сотни воинов выбила из рядов турецкая картечь. Сразу получили ранения командиры колонн генералы Мекноб, Безбородко, Львов и Марков. Но геройский порыв русских уже ничто не могло остановить. Теряя командиров и товарищей, солдаты не останавливались ни перед каким препятствием, преодолевали широкие рвы, ломали палисады, добирались до крепостных стен и, приставив к ним штурмовые лестницы, опираясь на штыки, поднимались на валы. Уже ничто не могло остановить их!

Противник отчаянно сопротивлялся. Несколько раз его контратаки и неожиданные вылазки принуждали отступать наших солдат. Порой казалось, что янычары вот-вот опрокинут боевые порядки русских, прорвут их кольцо, сомнут. Ведь численное превосходство обороняющихся было явным. Но Суворов умело применил незнакомую на Западе тактику — взаимодействие рассыпного строя и штурмовых колонн. Этим он добился такого могучего натиска русских солдат, которого ничто уже не могло остановить. Словно бурные волны штормового моря, они, встретив препятствия, откатывались назад, чтобы через миг с новой силой обрушиться на преграду.

Отступив, отхлынув, наши сразу же делали новый стремительный рывок, неотвратимо продвигаясь вперед, все сметая на пути своем. Стены крепости не были уже для них непреодолимой преградой.