Кондрат приказал гусарам следовать к деревушке, а сам подозвал к себе Супа и, пропустив вперед сотню, медленно поехал рядом с ним, молча поглядывая на встревоженное лицо предателя. Поеживаясь от холодного ветра, насупившись, тот мрачно косился на Хурделицу.

— Видал, какие они бедолаги… В гроб краше кладут… А Чухрай?.. А Чухрай? В чем душа только держится… Совсем на каторге иссохлись, измучились все. А ты их… — волнуясь, отрывисто сказал он Григорию.

Суп остановил лошадь.

— Напрасно, ваше благородие, ты этих беглых отпустил. Отвечать придется, — с угрозой произнес Суп.

Хурделица понял, что никакие слова не подействуют на Григория. Этот человек способен снова предать всех и даже его самого.

Весь гнев его, который он так долго и терпеливо сдерживал, теперь вдруг прорвался.

— Ах ты, Иуда препаскудный! Еще грозишься! — крикнул Кондрат.

Григорий схватился за саблю, но не успел ее вытащить из ножен: ударом казацкой нагайки Хурделица вышиб его из седла. Свалившись с лошади, Суп вскочил на ноги, обнажил саблю, но нагайка Кондрата снова просвистела в воздухе. Ее кожаный конец с зашитой свинцовой пулей впился в руку Григория. Парализованные болью пальцы разжались и выпустили рукоятку сабли. Град новых ударов обрушился на голову и плечи предателя. Оглушенный ими, он упал. Ярость Кондрата сразу утихла. Он спешился, подбежал к лежащему Супу, стал прикладывать снег к его окровавленному лицу. Григорий пришел в себя. Хурделица вернул ему оброненное оружие, помог сесть на коня. Суп еле держался в седле. Поэтому Кондрат поехал с ним рядом, поддерживая его, словно хмельного, за плечи.

— Ты обиду на меня не держи, — говорил он Григорию. — Ведь я же тебя для пользы так… Для пользы твоей! Пакость твою иудину выбить по дружбе хотел… Ты же полсотни людей невинных чуть не сгубил! Братов своих… Они от смерти лютой тикалы, а ты их… — страстно убеждал Хурделица Супа.

Григорий угрюмо молчал. Раскаяния он не чувствовал. Разбитыми пальцами поглаживал хранящийся у него за пазухой мешочек с золотыми монетами. Он был рад, что не потерял его. А Кондрату он не простит. Будет время — сведет счеты.

Когда они подъехали к ожидавшей их сотне, Хурделица сказал гусарам, указывая на Супа:

— Помогите, братцы, казачку. С коня упал, разбился…

Но глазам гусар Кондрат понял, что они догадываются обо всем и одобрительно относятся к наказанию предателя. Ведь каждый из них, как и Хурделица, ненавидел и презирал подлецов.

«Беглые не отысканы», — доложил начальству Хурделица, прибыв в Измаил.

Обугленные, занесенные снегом, полуразрушенные здания Измаила не отапливались и были плохо приспособлены для жилья. Но гусары так измотались на марше по зимним дорогам, что Кондрат, как ему ни хотелось поскорее вернуться в Галац, вынужден был остановиться здесь на отдых.

На третьи сутки утром, когда он только построил сотню, чтобы двинуться в путь, перед ним появился Зюзин.

Кондрат спрыгнул с коня, и друзья крепко обнялись. Оказалось, что батальон херсонцев, в котором служил Зюзин, зимует недалеко отсюда, в селе Броска, и Василий приехал в Измаил по какому-то делу. Друзьям не удалось вдоволь наговориться — Хурделицу окликнул ординарец коменданта. Приглашение удивило Кондрата своей категоричностью. Оно напоминало скорее приказ.

— Видно, случилось невесть что, — сказал он Зюзину и, простившись с ним, поспешил в комендантскую.

Там он увидел князя Бельмяшева, сидящего за столом, и двух часовых у дверей. Кондрат хотел было спросить, где комендант, но Бельмяшев, не дав ему раскрыть рта, сразу объявил (в голосе его слышались торжествующие нотки):

— Вы арестованы. Немедленно сдать оружие.

По знаку князя, звякнув ружьями, часовые стали плечом к плечу с Хурделицей.

Кондрат все понял. Он снял саблю и отдал ее князю. Сколько раз безотказно выручала она его в боях. Бельмяшев как-то поспешно схватил клинок холеными белыми пальцами, стал поглаживать золотой тельмяк. «Не тебе держать ее», — чуть не вырвалось у Кондрата, но он сдержался и тихо спросил:

— А пошто на меня такая напасть, ваша светлость?

Бельмяшев прищурил недобрые глаза:

— Ты еще спрашиваешь, клятвопреступник, за что?! — В его бабьем голосе послышались визгливые нотки. — Да за то, что вместо имать бунтовщиков, злодеев предерзостных, ты, изменив присяге, данной державоправительнице нашей, вопреки званию и чину своему, оных крамольников на волю пустил. Да еще верного человека, которого тебе в помощь дали, избиению подверг. Что молчишь? Отпустил злодеев? Ответствуй!

— Что ж, отпустил. И сейчас, в другой раз, отпустил бы… — не повышая голоса, ответил Кондрат. Но в его тоне звучал такой вызов, что Бельмяшев, ожидавший от арестованного офицера отрицания своей вины, был поражен.

— Да, ваша светлость! Я не неволил их, ибо они браты мои по чести казачьей, по кошу вольному…

— Замолчи! Тебя в звание благородное возвели, а ты был и есть отродье хамово, — заскрежетал зубами князь. — Тебя, одного из тысячи холопов, светлейший осчастливил, а ты… Ты так отблагодарил! Лукавый, подлый раб! Таким ноздри рвать да в Сибирь! — Он выхватил из ножен саблю Кондрата и замахнулся на него клинком. — Таких, как ты, четвертовать надобно…

— Осторожно, ваша светлость! Сабля у меня вострая. Неровен час — и порезаться можете! — поднял Кондрат голову и двинулся на Бельмяшева.

Тот невольно отступил назад. «Видать, силен этот хам-крамольник. Пока его саблей срубишь, он голыми руками тебе шею свернет». И, бледнея от страха и злобы, князь, все еще продолжая пятиться, закричал часовым:

— Увести злодея!

Стражники замкнули арестованного в полуподвальном каземате двухъярусного измаильского бастиона, который не так давно Хурделица отбивал во время штурма у турок. В каземате было тесно, темно, а главное, очень холодно — словно в ледяной могиле. Но Кондрат был так потрясен неожиданным поворотом своей судьбы, что ни на что не обратил внимания. Он страдал от другого — от мысли о том, что ему теперь едва ли придется вернуться в свой родной дом в Хаджибей, к Маринке. Вряд ли помилует его тайная экспедиция или кригсрехт, где заседают такие судьи, как князь Бельмяшев. Видимо, не миновать ему — в лучшем случае — разжалования, шпицрутенов и вечной солдатчины. А в худшем, пожалуй, и сибирской каторги. Мрачные думы так овладели Кондратом, что он даже не услышал, как открылась дверь каземата. Очнулся от прикосновения чьей-то теплой ладони к щеке.

— Ваше благородие, что с вами? Ваше благородие! — раздался знакомый голос.

Кондрат вскочил на ноги и больно ударился головой о низкий свод каземата. При ярком свете фонаря он увидел словно вырезанные из дерева крупные черты лица ефрейтора Ивана Громова. Еле передвигая затекшие ноги, Кондрат вылез из своего каменного гроба и с наслаждением распрямил тело. Только уловив запах копченой свинины, он ощутил голод и вмиг расправился с ломтем сала и краюхой ржаного хлеба, которые молча протянул ему Громов.

Покончив с едой, Хурделица поблагодарил ефрейтора.

— Спасибо, братец, теперь мне в этом гробу легче будет. — И, показав на раскрытый каземат, спросил: — А мне не пора снова сюда заходить на отсидку?

— Нет, ваше благородие, заходить сюда уже не надобно. Другой путь вам Василий Федорович уготовил, — сказал загадочно ефрейтор.

— Какой другой, братец? Не пойму, — удивился Кондрат.

— Вот сейчас Василий Федорович придут, сами расскажут. Все и поймете, — невозмутимо ответил Громов и добавил сочувственно: — Лишнее слово дело портит. Вы, ваше благородие, отдыхайте, силушки набирайтесь, а то дорога вам припадает дальняя, лихая.

Кондрат хорошо знал, что ефрейтор умеет молчать — от него больше ничего не добьешься. Поэтому Громова он больше не расспрашивал, а последовал его совету: присел на корточки у порога каземата, прислонясь спиной к стене.