— Когда родился Ной, я сказал себе, что никогда не буду таким, как он, — сказал я.

— Я тоже, — со смешком произнёс он. — Когда родилась Мэри. Я сказал, что ни за что в мире никогда не подниму на неё руку. Не так, как делал папа. Ни за что, чёрт побери.

Воцарилась долгая тишина, тишина братьев, которым не нужно было разговаривать, чтобы заполнить пустоту.

— Спасибо за это, — наконец сказал я.

— За что, брат?

— За то, что ты сделал в тот день. Я никогда тебя за это не благодарил.

— Ты мой брат, — ответил он, будто это объясняло всё, что было необходимо знать. — Иногда ты меня бесишь, ты знаешь. И я имею в виду, что ты серьёзно меня бесишь. Но всё равно… Я бы схлопотал ради тебя пулю, если бы пришлось. Мы связаны кровью, брат.

А кровь гуще воды.

— Дядя Вилли, кто такой гомосексуалист?

Эли смотрел на меня с серьёзностью, на которую был способен только двенадцатилетний ребёнок. Он был в замешательстве от одной из великих жизненных тайн.

— Почему ты спрашиваешь?

Мы сидели в игровой комнате, дети — Ной, Джош, Эли — и я. Взрослые были наверху, Шелли приготовила на обед запеканку из овощей и мяса, а также много других блюд.

После прощания Ноя лихорадило, и он был не в духе, и я постарался найти тихое место, где мы могли спокойно посидеть. Последние пару дней на него свалилось уж слишком много. На нас обоих. Сейчас его голова лежала на моих коленях, и он наконец уснул. Его вес вызывал боль в моих сломанных рёбрах, но я не мог заставить себя сдвинуть его.

— Мой учитель в воскресной школе сказал, что гомосексуалисты отправляются в ад, — поделился Эли. — И раз все говорят, что ты такой, я забеспокоился. Ты отправишься в ад?

— Иногда я думаю, что уже там, — признался я.

— Что это значит?

— Гомосексуалист — это извращенец, — сказал Джош, заявляя о своём авторитете. — Все это знают. Поэтому не нужно брать конфеты у незнакомцев, потому что они извращенцы и хотят снять с тебя одежду.

— Почему? — спросил Эли.

— Потому что они извращенцы, придурок!

— Тише, мальчики, — произнёс я. — Ною нужно поспать.

— Ты не боишься отправиться в ад? — искренне спросил Эли.

— Это не может быть хуже, чем работать в «ФудВорлде», — ответил я.

— Но почему ты хочешь отправиться в ад?

— Я не хочу.

— Но ты гомосексуалист.

— Верно. Да.

— Но что это такое? Это как отрастить длинные волосы или что?

— Гомосек — это голубой, — сказал Джош. — Им нравятся парни вместо девчонок. Это мерзко.

— Я мерзкий? — спросил я.

— Нет, — ответил он, не улавливая мою точку зрения.

— Но ты только что сказал, что я мерзкий.

— Гомосеки мерзкие, — сказал он.

— Ну, я гомосек…

— Не настоящий. Ты просто… дядя Вилли. Вот и всё. В любом случае, почему ты гомик?

— Мне повезло, — сказал я.

— Джек твой бойфренд? — спросил Эли, по-прежнему пытаясь разобраться с этой загадкой.

— Да, — ответил я.

— Как мои мама и папа?

— Да, — сказал я. — Похоже на то. Когда-нибудь мы поженимся. Может быть.

— Почему ты собираешься выйти за него замуж? — спросил Джош.

— Потому что я его люблю.

— Он смешно разговаривает, — в восторге сказал Эли. — Поэтому он тебе нравится?

— Да, — ответил я. — И он милый.

— Он парень! — с ужасом воскликнул Эли.

— Парни могут быть милыми.

— Нет, не могут!

— Некоторые могут.

— Гомосеки странные, — ответил Эли. — Миссис Парсон говорит, что они не должны жениться, потому что потом они захотят жениться на своих собаках. Миссис Парсон — это моя учительница из воскресной школы.

— Это у неё растут волосы на груди? — спросил я.

— Она говорит, что у детей должны быть мама и папа, а не мама и собака, — продолжил он. — Так она говорит. Зачем кому-то хотеть жениться на собаке?

— Многие люди хотят, — ответил я.

— Дядя Вилли? — произнёс после долгой паузы Эли, его лицо исказилось в задумчивости.

— Да?

— Это правда, что у менструального цикла три колеса?

После траурной мессы на следующий день мы устроили небольшую процессию через центр Нью-Олбани, чтобы похоронить деда в могиле рядом с бабушкой на старом кладбище. Бабушка умерла, когда я был очень маленьким, и максимум, что я о ней помнил — что она была очень большой, с очень большими руками, и дымила, как паровоз. Дед почти никогда о ней не говорил, но никогда не смотрел на других женщин после её смерти. Много шутил, безбожно флиртовал и даже лапал медсестру или двух, но никогда ничего большего. Он придерживался правила единственной женщины для единственного мужчины.

— Ты взял цветы для Кайлы? — спросила мама, пока мы шли к месту захоронения.

— Они в «Джипе», — ответил я.

— Мы сходим… после.

Возможно, осознание, что она говорит о “после” захоронения её отца, она замолчала и сжала губы. Мама, казалось, значительно постарела за прошедшие несколько дней.

— Я скучаю по деду, — сказал я.

— Как и я, — ответила она.

Без деда над нами была тишина, отсутствие, ощущение или чувство, что не хватает чего-то жизненно важного, чего-то глубоко существенного, какого-то незаменимого кусочка. Каждый раз, поворачиваясь, я ожидал увидеть, что дед идёт за мной, услышать его гортанный смех, его фырканье, его гогот, его непристойные шуточки, его постоянные жалобы из-за зубов. В последнее время, он без умолку болтал о своих зубах, иногда заходил так далеко, что обвинял людей в попытках их украсть, подразумевая съёмный протез, который держал в стакане рядом с кроватью. Он стал одержим этими зубами.

— Почему ты так переживаешь за свои зубы? — спросил я у него месяц назад.

— Ну, мой член перестал работать, так что они — всё, что у меня осталось, — ответил он.

Отец Гиндербах ждал у места захоронения, держа в руках молитвенник, и подарил мне слабую улыбку, когда заметил, что я смотрю на него. Моя рука была в повязке через плечо, потому что болела. Гипс казался кирпичом, и жестикулировать стало болезненно.

Эта последняя служба была милосердно короткой. Я прорыдал большую её часть, содрогаясь из-за окончательности помещения человека в гроб, помещения гроба в землю и бросания горсти грязи сверху.

Достаточно странно, но миссис Ледбеттер стояла рядом со мной и обнимала меня одной рукой, будто чтобы по-своему успокоить. На ней были тёмные очки «Джеки О», длинное чёрное платье, которое идеально спадало по её сухощавому телу, и нить жемчужин вокруг шеи, добавляя немного гламура процессу. В этот день на неё определённо много смотрели. Она курила свою электронную сигарету и выглядела, как голливудская домохозяйка.

После службы я спросил отца Гиндербаха, поедет ли он с нами на баптистское кладбище на другом конце города.

— Мы собираемся положить цветы на могилу Кайлы. Она была матерью Ноя.

— Я помню, — сказал он.

— Для него много бы значило, если бы вы…

— Я последую за вами, — пообещал он.

Мы расселись по машинам и поехали через город на кладбище, где хоронили баптистов. Наши шаги провели нас вдоль знакомой тропы к месту последнего пристанища Уорренов. Надгробие для мистера и миссис Уоррен уже было установлено, с выбитыми их именами и датами рождения, ожидая только добавления последних деталей, когда придёт их время.

Рядом с их отметкой была другая, с именем “Кайла Анна Уоррен”, и надпись: “Любимая дочь, ушедшая слишком рано”.

Положив цветы на могилу матери, Ной простоял рядом долгое время.

— По крайней мере, она в лучшем месте, — сказала мама, пока мы ждали.

— Я надеюсь на это, — ответил я.

Я видел, как двигаются руки Ноя, пока он жестикулировал что—то своей матери. Пока он стоял к нам спиной, я не мог сказать, что это было. Он жестикулировал около минуты, затем остановился, развернулся и поднял взгляд на меня.