— Вот это жизнь, — сказала миссис Ледбеттер, затягиваясь электронной сигаретой и улыбаясь.

— Уверен, здесь не так величественно, как вы привыкли, — сказал я, остро осознавая, что весь Нью-Олбани, вероятно, размером с один городской парк в пресловутом Бостоне.

— Не глупи. Это восхитительно. Я сходила в кабинку с пирогами. Оказывается, за маленькое пожертвование я могу бросить пирог в любого, в кого захочу. Думаю, я решила бросить пирог в тебя, Вилли. Ты всегда такой упрямый. Бедный Джеки болтается как потерянная душа, а ты даже не звонишь.

— Я могу заплатить свои пять баксов и бросить пирог в него, — сказал я.

— Почему бы и нет? От этого ты почувствуешь себя лучше.

Я посмотрел на Джексона, который ответил намёком на улыбку.

— От этого я и правда почувствовал бы себя лучше, — согласился я. — Но тогда мне пришлось бы заплатить ещё пять долларов и бросить пирог в вас, миссис Л., потому что вы огромная, гигантская, чудовищная, бесконечная заноза в моей заднице.

— Если я сдамся, я хочу весомое пожертвование для дела, Вилфред. Боюсь, пятью долларами не обойдётся.

— Я заплачу сто долларов, — сразу же сказал Джексон.

— Ну, что за милашка? — спросила она. — Мой очаровательный сынок!

— Ты и правда заноза в заднице, мам.

— Дорогой, когда из твоего чрева выползет что-то размером с шар для боулинга, тебе придётся заработать себе определённое количество выдержки.

— Я это запомню. Так мы остановились на ста долларах?

— Ты не можешь быть серьёзен, Джеки.

— Я наброшу ещё сотню, — вставил мистер Ледбеттер. — Что ты думаешь об этом, женщина?

— Я стою больше, дорогой. Если хочешь увидеть меня на том стуле, придётся копнуть чуть глубже.

— Есть! — воскликнул мистер Ледбеттер. — Пятьсот долларов!

— Стивен, ты меня удивляешь, — с напускной скромностью произнесла она, улыбаясь как школьница.

Музыканты закрыли выступление песней “Мы должны носить робу и корону” и приняли финальный взрыв аплодисментов. Отец Гиндербах, играя роль ведущего, объявил, что пришёл час концерта караоке.

— Но для начала у нас есть кое-что особенное, — сказал Гиндербах. — Голосовые связки этой боевой юной леди растопят масло на ваших кукурузных початках, и она и её друзья согласились показать нам пару номеров для разогрева. Дамы и господа, я представляю вам запальчивую Мэри Кантрелл и Кантреллайтс!

Раздались вежливые, довольно сдержанные аплодисменты.

Мэри, вместе с кузиной Тиной и тремя девушками из молодёжной группы Первого Баптиста, заняли сцену в манере настоящих див.

— Всем привет! — крикнула она с очевидным восторгом. — Если вы знаете меня, то знаете, что Вилли Кантрелл — мой дядя, и как бы сильно я ни любила своего папочку — привет, папа! — практически все в этих местах знают, что мой дядя Вилли — бомба! Поэтому, чтобы начать, я думала спеть эту песню только для него, потому что он в последнее время немного грустит из-за торнадо. И, ох, да, его бойфренд повёл себя как придурок, так что они больше не помолвлены.

Вокруг неё зазвучал хор сочувственного мычания.

— Следи за своим языком, юная леди! — огрызнулась с первого ряда Шелли.

Раздался смех.

— Да, — продолжала Мэри, — дядя Вилли вернул ему кольцо и сказал скакать на своей лошади обратно в Бостон или куда-то к лешему, откуда он приехал. Бог Свидетель, эти янки приходят и уходит!

Смех.

Мэри была естественной: естественной артисткой, естественной актрисой на публику, естественной комедианткой.

— Я хочу рассказать вам историю о моём дяде Вилли, просто чтобы показать вам, что он за человек. Когда я была маленькой девочкой, моя бабушка подарила мне на Пасху одного из своих кроликов. Я была так счастлива. Я вынесла его на улицу и накрыла ящиком, потому что хотела, чтобы он поел травы. И… ну, я вернулась в дом и начала играть и начисто забыла о маленьком бедняжке.

Стоны.

— Да. Я была такой забывчивой. Я не хотела, но просто забыла о том проклятом кролике. Я вышла туда через пару дней, и тот бедный кролик оказался мертвым, а мой дядя Вилли был в гостях, и я пошла плакаться ему, потому что не хотела рассказывать папе о том, что сделала, потому что знала, что мой папа надерёт мне зад до полусмерти. Такой у меня папа. “Тебе будет больнее, чем мне”. Ха, ха, ха! И вот, дядя Вилли отправил меня в мою комнату и сказал произнести несколько молитв, чтобы Господь исправил за меня эту ошибку. Так что я пошла в свою комнату, опустилась на колени и сказала: “Иисус, Господи, ох, ты должен помочь мне вытащить свой зад из этой неприятности, потому что папочка меня убьёт. Убьёт насмерть. Привяжет меня к своему квадроциклу и протащит мою жалкую задницу по всему округу Юнион”. Дядя Вилли сказал мне час оставаться в своей комнате и молиться. И он сказал, что если я сделаю это, Господь меня услышит, и Господь мне поможет, так что я молилась изо всех своих маленьких сил. Господи, Господи, Господи! Что ж, прошёл час, и я пошла искать дядю Вилли и не могла его найти. Так что я вышла из дома на задний двор и снова посмотрела на кролика, и знаете что? Мой кролик воскрес! Он был жив, такой же симпатичный, как и был, поедал траву, выглядел таким милым и здоровым, как сам Господь Иисус в день Пасхи. Потом я развернулась, и там стоял дядя Вилли и улыбался. И я сказала: “Дядя Вилли, мой кролик в порядке! Он вернулся из мёртвых! Это чудо!” А он ответил: “Я же тебе говорил. Просто обратись к Господу, девочка, и Господь всё исправит, Господь найдёт способ”.

Она сделала паузу, глядя в мою сторону.

— Что ж, — сказала она, — годы спустя я поняла, что мой дядя съездил домой к бабушке и привёз мне ещё одного кролика и подложил его туда, пока я молилась в своей комнате. И я разозлилась, когда поняла это, потому что думала, что он обманул меня, а мне не нравится, когда меня обманывают. Но потом я осознала, что он так меня жалел, что просто хотел всё исправить. И это мой дядя Вилли. Он всегда так делает. Ох, я знаю, ему нравится трепать своим проклятым языком, но…

— Мэри, следи за собственным языком! — раздражённо воскликнула Шелли.

— Прости, мама!

Больше смеха.

— Я знаю, что дяде Вилли нравится трепать языком, но у него золотое сердце, и я хочу спеть эту песню для него. И мистер Джексон Ледбеттер, если ты там, лучше послушай, потому что если ты не потрясёшь сахарное дерево моего дяди, то окажешься в паре цементных ботинок, глядя на поверхность озера, пока мой папочка будет уводить прочь свою рыболовную лодку, и я не шучу. Я сама налью цемент, злобный янки, потому что это в нашем стиле! Дамы, вы готовы задать жару?

Она посмотрела на Тину и своих бэк-вокалисток, одна из которых нажала на кнопку системы караоке. Из динамиков донеслась “Потрясти сахарное дерево” Пэм Тиллис.

Мэри принялась ругать нас за то, что мы ленивые любовники и не ухаживаем за тем, что посадили. В какой-то момент во время первого припева Джексон Ледбеттер встал и, перед всеми, протянул мне свою руку, желая потанцевать.

Сволочь.

Я позволил ему повариться в этом великом жесте на несколько мгновений дольше, чем следовало, прежде чем наконец протянул свою здоровую руку. Он поднял меня на ноги, и мы начали медленный танец. Ной хихикал. Мама закатила глаза. Затем две пожилые дамы — сёстры Мередит, обе уже давно на пенсии, и обе ярые члены церкви Святого Франциска — встали и начали что-то вроде танца на два шага. После них встали другие, всех нас окутывал сладкий, чистый голос Мэри.

— Я тебя ненавижу, — прошептал я Джексону, пока мы обнимали друг друга и медленно двигались по небольшому кругу.

— Я знаю, — ответил он.

— И скучаю по тебе, — добавил я.

— Я тоже по тебе скучаю, Вилли.

Больше мы ничего не говорили. Пока я обнимал его, вдыхал его запах, чувствовал его тело рядом со своим, его дыхание на моей щеке — вдруг вся боль и страдания и печали растаяли, и эти тёмные тучи в моих мыслях отступили. Я оглядывался вокруг время от времени, с удивлением видя, что никого особо не волнует, что двое мужчин танцуют на церковном сборе средств. Они смирились с этим, так говорили взгляды. Сам живи и другим не мешай. Или, возможно, раз я пытался спасти жизнь своего деда, мне дали право на некоторую свободу действий.