Ребята страшно волновались, а Павлик больше всех. Он смущенно поглядывал на пестро расписанную афишу. Там крупными буквами стояло: «Режиссер-постановщик П. Заварухин».

- Э-э! Зачем себе такие заботы придумал? - спросил Ион, забредший в клуб, чтобы позвать Павла на охоту. - На медведя ходил - не так боялся. Разве страшно?

- Страшно, Ион! - отвечал Павел. - Знаешь, ты не ходи сегодня в лес, оставайся спектакль смотреть.

Ион захохотал:

- Однако, зайцы в тайге подумают: старый Ион с ума сошел. Самая охота, а он в клубе сидит… Нет, это дело не мое.

Старик, ухмыляясь, зажег трубку и хотел идти, но, взглянув еще раз на встревоженное лицо Павла, остановился:

- Не серчай, Паулык. Если тебе надо, буду смотреть. Зайцы подождут.

На спектакль пришел весь прииск.

- Я говорила! - ликовала Тоня. - А? Я говорила, Павлик, или нет? Вон мои усаживаются! И Кагановы пришли! И доктор! Ура!

- Кулагина, со сцены! - свирепо кричал сияющий режиссер. - Не имей привычки перед выходом актеров нервировать! Даем звонок!

Слава о спектакле перекинулась в соседние селения.

Сбор был такой, что хватило и на елку и на подарки. А на каникулах вся труппа выехала на прииск Добрый для повторения пьесы. С тех пор грузовая машина часто стала увозить комсомольцев на выездные спектакли.

К театральной деятельности школы люди относились с уважением, и, встречая Павла, старые горняки спрашивали:

- Чем новеньким собираешься порадовать, товарищ режиссер?

Все шло хорошо, но однажды спектакль был почти сорван буйной ватагой приисковой молодежи. В фойе клуба стоял такой шум, что как ни надрывались актеры, их почти не было слышно. К веселившимся парням выходили заведующий клубом, Петр Петрович, Сабурова, но толку было мало. Тут Павел первый раз и поскандалил с вожаком и заводилой ребят - Санькой Мавриным, красивым смуглым мальчишкой с яркими кошачьими глазами. Павел разгорячился, был очень возмущен, и Маврину, видимо, понравилось, что он вывел из себя всегда спокойного и всеми уважаемого Заварухина.

Мавринская ватага долго донимала школьников. Обратились за помощью в приисковый комсомольский комитет. Маврину несколько раз делали серьезные внушения. На время он исчезал из клуба, потом появлялся вновь. То его приятели приносили с собой поросенка, который отчаянно визжал, то вооружались трещотками и дудками. Редкий вечер обходился без какой-нибудь неприятной выходки. Комсомольцы решили ставить своих дежурных у входа и не пропускать в клуб озорников. Но Маврин каким-то образом в клуб пробирался, и школьникам немало труда стоило узнать, что его пропускает Андрей Мохов, давно друживший с Санькой. Маврин в раннем детстве остался круглым сиротой, воспитывался в интернате и после окончания семилетки сразу пошел работать. Андрей уважал его за смелость и молодечество. Неглупый и настойчивый, Санька внутренне был сильнее Мохова. Как ни пытался Андрей урезонить друга, разговоры их всегда кончались ничем.

Маврин высмеивал Мохова, а тот, остро чувствуя свое бессилие и досадуя на приятеля, все же порвать дружбу с ним не мог.

Однажды вся компания появилась в клубном зале, когда спектакль уже кончился и молодежь собиралась танцевать. Маврин был сильно навеселе. Зеленые глаза его сухо блестели, он громко ругался и, размахивая руками, пытался пригласить кого-нибудь из девушек на вальс.

- Не хотите? Вот как! Значит, только с актерами водитесь? Мы сейчас вашим актерам покажем!

Казалось, скандала избежать нельзя. Девочки сбились в кучу. Санькина свита пересмеивалась и отпускала шуточки. Появился встревоженный завклубом. Но он не успел вмешаться. Павел, широко расставив руки, подошел к Маврину:

- Ты-то мне и нужен! Хорошо, что пришел! У нас тут игра затевается в кошки-мышки, вернее в обыкновенные жмурки. Слыхал про такую детскую забаву? Вот и кошка! - показал он на Петра Таштыпаева. - Вы, ребята, начинайте играть, а мне с Александром Ивановичем поговорить нужно.

Пете завязали глаза, играющие разбежались, поднялся визг, беготня, и не успели Санькины товарищи оглянуться, как оказались одни в середине зала. «Кошка» подбиралась прямо к ним, и ничего не оставалось, как спасаться. Они тоже кинулись в стороны. Игра началась горячо и шумно.

А Павел, дружелюбно оттесняя Саньку к дверям, вывел его в коридор, потом на лестницу, в раздевалку, а там вышел с ним за дверь - да так в тот вечер больше в клуб и не вернулся.

Потом он рассказал товарищам, что Маврин, очутившись на улице, полез драться. Павел с силой встряхнул его, вывел на дорогу и сказал:

- Ступай домой и больше пьяным в клуб не являйся, пока в приисковое управление не заявили. Понял?

- Что ты сволочь - я понял! - заорал Санька.

Нелепо махая непослушными руками, он наскакивал на Павла и наконец сильно ударил его в грудь.

Заварухин сначала оборонялся, а потом, обозлившись, стал давать сдачи. Хоть был он высок и силен, ему нелегко удалось справиться с вертким и ловким парнишкой. Они долго возились и пыхтели в снегу. Наконец Павел вскочил и стал отряхиваться. Поверженный Санька, лежа в сугробе, сначала ругался, потом затих и вдруг всхлипнул. Павел прислушался: да, смельчак и наглец Маврин плакал, как плачут ребята от стыда и злости.

Тогда Павел сгреб ослабевшего от водки и возни Саньку и понес его в общежитие.

- Пусти! - хрипел Маврин. - Хватит, поиздевался!

- Молчи, дурак! - отвечал Павел. - Пусти тебя - ты назло замерзнешь, а потом за тебя отвечай!

В общежитии он положил Маврина на кровать, снял с него сапоги и сел рядом. Саньку, видимо, мутило. Он притих. Других ребят в комнате не было. Ночная смена работала, а свободные Санькины друзья играли в клубе в кошки-мышки.

- Скверно тебе? Может, воды дать? - спросил Павел.

- Иди ты к чорту! Доктор выискался!.. - сумрачно проворчал Санька и отвел глаза.

В них уже блеснула привычная мавринская усмешка. Санька всеми силами старался сдержать ее, но, снова встретившись глазами с Павлом, не стерпел. Враги дружно захохотали. Потом начался разговор.

На вопросы, о чем он говорил с Мавриным, Павлик отвечал: «Так, вообще… О жизни». Заварухин не упрекал Саньку, а тот не давал никаких обещаний, но отношение его к комсомольскому секретарю изменилось с этой ночи. Охота дразнить школьников и мешать их делам пропала. Санька долго не показывался в клубе, а когда пришел со своей ватагой, то все держались пристойно.

С Павлом у него возникла своеобразная дружба. Раз в два или три месяца Маврин зазывал к себе в общежитие Заварухина. Там происходили большие разговоры, и в них участвовали все Санькины друзья. Павел поговорил о Маврине с Николаем Сергеевичем. Старый мастер стал присматриваться к Саньке и перевел его на более интересную работу. Он оценил живого, смышленого парня, хлопотал о нем в завкоме и добился того, что Саньку откомандировали в город на курсы. На фронт Павел уходил, когда Маврина уже не было на прииске…

Все это живо вспомнилось Тоне сегодня. После концерта Маврин снова подошел к ней в раздевалке.

- Вы что же, вернулись опять сюда работать? - спросила Тоня.

- Вернулся… - рассказывал Санька. - Полтора годика отучился. Кончил курсы с отличием… Только сегодня приехал. Опять думаю к папаше вашему, к Николаю Сергеевичу. Отдельную комнату мне с товарищем в общежитии обещали…

- Это хорошо…

- А вы, значит, нынче на аттестат идете?

Маврин говорил необыкновенно вежливо и тихо. Он заметно важничал и старался не выйти из роли солидного, сознательного парня, лучшего курсанта, присланного на прииск для ударной работы.

- Да, скоро начнутся выпускные экзамены.

- Так… Ну, кое-кого еще повидать надо… Пожелаю всего наилучшего.

Тоня протянула Саньке руку. Понизив голос, он сказал:

- Извиняюсь… А секретарь-то… Паша… Ничего, значит, в точности неизвестно?

- Нет.

- Эх!..

Тоне показалось, что Маврин выругался про себя. Но яркие глаза его были нежны и печальны, когда он спросил: