Усадив Заморозову на другую парту, она, несколько успокоенная, вернулась на свое место и стала гадать, кто первым подаст работу. Тоня? Нет, она только что попросила еще бумаги, видимо собирается переписывать. Соколов? Он, кажется, только на середине. Может быть, Таштыпаев?

Первой закончила сочинение Нина Дубинская. Внимательно перечитав написанное, она вложила черновик и беловик в обложку и подала Новиковой. При этом Нина шумно вздохнула, и выражение лица у нее было блаженное и растерянное.

Едва Дубинская вышла из класса, Татьяна Борисовна, торопясь, развернула ее сочинение и придвинулась к Сабуровой. Их головы низко склонились над работой, и легкие седые волосы старой учительницы коснулись черных прядей молодой.

Нина писала о пьесе Чехова, писала основательно, безукоризненно грамотно, со множеством цитат.

Обе учительницы обменялись удовлетворенным взглядом, и Надежда Георгиевна вышла в коридор.

К ней мгновенно кинулась стоявшая у двери Нина:

- Вы прочитали? Скажите, как? Скажите, Надежда Георгиевна!

- Ничего я тебе, дружок, сейчас не скажу, и ты это сама знаешь. Иди-ка домой, отдохни.

Огорченная Нина медленно отошла к окну, явно не собираясь уходить.

К двум часам все сочинения были поданы. Дольше всех задержалась Маня Заморозова, которой пришлось начинать работу сначала. Выйдя из класса, Маня была удивлена и обрадована: никто не ушел, все товарищи ждали ее.

Наконец выпускники разошлись, и педагоги отправились в столовую пить чай. Татьяна Борисовна, роняя ложку, рассыпая сахар, не переставала спрашивать:

- Ну как, в общем? Нет, Надежда Георгиевна, вы серьезно считаете, что они прилично написали?

Глаза у нее блестели, она хмурилась и улыбалась одновременно и завтракала с такой поспешностью, что Александр Матвеевич, заглянувший в столовую, сказал:

- Ого! Оказывается, экзамен - лучшее средство для повышения аппетита.

После короткого отдыха экзаменаторы расположились в учительской. По первому, беглому впечатлению, сочинения у всех были хорошие. Теперь началась тщательная проверка их со стороны стиля, композиции, орфографии и знания материала.

Работы проверялись, как они лежали: по порядку. Новиковой и Сабуровой не терпелось поскорее познакомиться с сочинением Пасынкова, узнать, не повлиял ли длительный пропуск на его занятия.

- Прекрасно написал Ваня, - сказала Надежда Георгиевна, прочитав вслух сочинение. - Как вы находите, товарищи?

- Хорошо, очень хорошо! - с жаром воскликнула Татьяна Борисовна. - И тему выбрал: «Мой друг, отчизне посвятим души прекрасные порывы»… Мне кажется, это так подходит к Ване! Удивительно он глубокий и светлый какой-то юноша.

- Верно вы его определили, - сказал довольный Петр Петрович.

- Значит, ставим Пасынкову пятерку? - спросила Сабурова. - Возражений нет?

Она внимательно посмотрела на методистку.

Гостья только что оспаривала пятерки, поставленные Кагановой и Дубинской, но к сочинениям обеих девушек нельзя было придраться, и она уступила, однако сидела недовольная.

- Что касается Пасынкова, я не возражаю, - сухо сказала она, отвечая на взгляд Надежды Георгиевны.

- Вот и прекрасно! Это тем более приятно, что у него был большой пропуск в последней четверти. Он почти два месяца не посещал школу.

- Как! - всколыхнулась методистка. - Ученик столько времени проболел, и вы ставите ему пять за работу на аттестат зрелости?

- Почему же не поставить, если он заслуживает? - улыбнулась Сабурова.

- А если ему и по другим предметам поставят пятерки и он получит медаль?

- Ну и что же? Останется только радоваться за него.

- Что вы! Его пропуск, да и длительная болезнь могут сказаться потом, в вузе… Он начнет отставать, и школу обвинят в легкомысленной раздаче медалей.

- Пасынков не подведет, - спокойно ответила Сабурова. - Он прекрасно учился в нашей школе все десять лет. Ученик основательный, вдумчивый.

- Вы наверное знаете, что он был болен?

- Конечно! - удивленно ответила Надежда Георгиевна. - Это вся школа знает. И педагоги и ребята постоянно бывали у Пасынковых.

Последние слова Сабурова сказала громче обычного, и Татьяна Борисовна поняла, что директор сердится.

- Ну как бы там ни было, а я считаю невозможным ставить пятерку. Удивляюсь, что вы допустили его к экзаменам, не согласовав этот вопрос с областью. Что у него в году?

- По русскому языку и литературе сплошное пять.

- И все-таки больше четверки ему ставить нельзя. То, что вы делаете, - типичный либерализм.

- Если то, что мы входим в положение безупречного ученика - либерализм, то не бюрократизм ли то, что вы говорите? Я ставлю вопрос на голосование. Кто за пятерку Пасынкову?

Все преподаватели подняли руку. Федор Семенович несколько мгновений колебался и уже спрятал было руку под стол, но потом поднял ее и твердо выдержал укоризненный взгляд методистки.

- Дело ваше, но я остаюсь при особом мнении и доведу его до сведения облоно.

- Пожалуйста.

Некоторое время работали в молчании. Но затем неприятное впечатление от столкновения с методисткой сгладилось, и Сабурова снова начала оживленно переговариваться с Новиковой и Петром Петровичем.

Только в двенадцатом часу Надежда Георгиевна наконец положила перо и сказала:

- Всё, товарищи! Ну, Таня, поздравляю. Как видишь, я была права: две тройки есть, но Заморозова, за которую ты боялась, написала на четверку. Я считаю, что результат очень хороший.

- Вы слышите? - обратилась сияющая Татьяна Борисовна к завучу.

- Слышу, вижу и не удивляюсь. Великолепный класс… Об учительнице я уж и не говорю. Исключительно опытный, выдержанный и спокойный человек, - ответил Петр Петрович.

Все засмеялись его шутке. Новикова, краснея, исподлобья глядела на завуча.

А десятиклассники, разойдясь по домам, не знали, что с собой делать. Трудно было успокоиться. Руки и ноги гудели от неулегшегося возбуждения.

Тоня кое-как дожила до девяти часов и, чувствуя, что дома усидеть невозможно, вышла на улицу. Не пройдя и нескольких шагов, она встретила Нину Дубинскую.

- Ты куда?

- К тебе. Пройдемся немножко?

- Давай. Только за Женей зайдем.

Женя с отцом сидели на крылечке под черемухой.

- Девочки, как хорошо, что вы пришли! Идите сюда! - обрадовалась она.

Подруги поздоровались с Михаилом Максимовичем и пристроились на ступеньках.

Медленно сходили сумерки. На бледном небе со стороны гор расплывались светломалиновые полосы, точно кто-то наспех, пробуя краску, прошелся там мягкой, широкой кистью. Белые, как рисовые зерна, звездочки черемухи, собранные в тугие гроздья, свешивались над крыльцом.

- Я все сначала рассказываю папе, наверно уже в двадцатый раз, - сказала Женя. - А сама думаю: «Хоть бы пришел кто-нибудь!» Я, девочки, сейчас без вас просто жить не могу. Почему-то так всех залюбила… - Она прижалась щекой к Тониному плечу и ласково глянула на подруг. - Почему это, Тосенька?

- Наверно, перед разлукой, - ответила Тоня. - Я сама удивляюсь, до чего мне все милы и нужны.

- И я так, - отозвалась Нина. - Смотрю на наших мальчиков и думаю: «Какие у нас ребята умные, хорошие, красивые! А девушки просто одна лучше другой…»

Все засмеялись. Только Михаил Максимович печально и внимательно глядел на подруг.

Женя несколько раз провела рукой по лбу отца, словно стирая набежавшие морщины.

- Вы ведь чудесное время переживаете, друзья, - сказал Каганов, ловя на лету руку дочери. - Весна, экзамены, бессонные ночи, дружба… Прекрасно все это и только один раз в жизни дается человеку.

- Почему, папа, один раз? Разве потом друзья станут хуже?

- Сами вы другими станете. Будете, конечно, испытывать подобные чувства в общей работе, в минуты увлечения делом, когда коллектив бывает особенно спаян… Но нынче вы впервые сознаете серьезную ответственность, выходите в жизнь. Потому так и прекрасна для вас эта весна… Кажется, кто-то еще идет к нам, - прервал себя Михаил Максимович всматриваясь.