Ила вспомнил всех преподавателей, помянул добрым словом учителей младших классов, потом близорукие глаза его отыскали Новикову.

- Вот Татьяна Борисовна занималась с нами только полгода. Не сразу мы к ней привыкли. Были недоразумения. Но новый руководитель нашего класса работал с душой. Подготовку к экзаменам она вела, словно боевое задание выполняла. - Илларион улыбнулся, а десятиклассники шумно захлопали в ладоши, и он, стараясь перекричать аплодисменты, громко закончил:. - Все мы старания Татьяны Борисовны оценили и приносим ей большую благодарность!

Новикова, медленно краснея и прижав руки к груди, не сводила глаз с Рогальского. Тоня, глядя на нее, тоже захлопала изо всех сил.

Торжественная часть вечера кончилась. Выпускники вскочили с мест, кинулись поздравлять друг друга, подбегали к сцене, кричали приветствия учителям.

А Тоня, пожимая со всех сторон тянувшиеся к ней руки, вдруг вспомнила, что сказала ей Надежда Георгиевна, будто только теперь услыхала:

«С законной гордостью ты можешь принять этот аттестат и большую, почетную награду, которой удостоена. В течение десяти лет ты была украшением школы и ни разу не сбилась с пути, которым должен идти советский школьник, пионер и комсомолец. Иди и дальше так же прямо».

Начался концерт. Нина Дубинская очень хорошо пела, Мохов читал речь о товариществе из «Тараса Бульбы», Петр Таштыпаев - отрывок из «Молодой гвардии», а Женя и трое мальчиков разыграли одноактную пьеску. Однако, как ни хорошо все это было, выпускники с нетерпением ожидали окончания концерта. Всем хотелось поскорее почувствовать себя свободными, двигаться, говорить, высказать родным, товарищам, учителям все, чем полно сердце.

И эта минута наступила. После концерта перешли в учительскую, где ждали накрытые столы.

- Ну и сервировка! - восторгались родители.

- Спасибо мамашам, их благодарить нужно, - заявила Лиза. - Всю красоту, что была в домах, сюда притащили.

«Красота» - фарфоровые и хрустальные салатницы, бокалы и вазы сияли на столах.

Секретаря обкома и Надежду Георгиевну усадили в почетные, очень неудобные кресла, принесенные из квартиры Дубинских. Сабурова покорно подчинилась, а гость сразу догадался, что сидеть будет неловко. Он мигом перешепнулся с Толей и Андреем, и ребята принесли ему простую белую табуретку- к ужасу докторши.

- Ну что это, молодые люди! - повторяла она трагическим шопотом. - Ведь позор, конфуз! Ах, боже мой! Василий Никитич! Кухонная мебель!

Секретарь успокоил ее, сказав, что во время ужина важно не на чем человек сидит, а чем его собираются кормить.

Зинаида Андреевна Соколова, чьи темные узкие глаза ярко блестели, поздравила Кулагиных.

- Дожили до денька, доктор! - сказал ей Николай Сергеевич.

- Да, да! Они счастливы, а уж мы, старое поколение, - вдвое.

- Протестую, мама! - крикнул Толя. - О каком старом поколении речь? Ты у меня совсем молоденькая!

- Ишь! засмеялась Варвара Степановна. - Приятно малому, что мать пригожая и молодая.

- Что вы, какая молодость!

- Самая настоящая! - серьезно сказал Николай Сергеевич. - Разве вы не чувствуете, сколько лет нам сегодня наши дети сбавили?

- За нашу дорогую школу! - провозгласил Рогальский.

- За школу! За Надежду Георгиевну!

К Сабуровой тянулись бокалы, руки. Далеко сидящие ученики бросали ей цветы. Она улыбалась, кланялась и, когда все выпили, чуть прикоснулась губами к своему бокалу.

- Что же не пьете? - спросил ее секретарь.

- Сердечница я, - тихо ответила Надежда Георгиевна, - никогда вина не пью. Ежегодно на выпусках огорчаются мои ученики.

Чудесный это был ужин! Все кушанья удались так, как могут удаться самой искусной хозяйке один раз в жизни. Роскошные нельмы и хариусы, высовывая удивленные морды из белых и красных соусов, глазели на веселье и словно предлагали съесть еще кусочек. Пироги блестели и, казалось, все еще наливались смуглым румянцем, хотя давно уже были вынуты из печей. Салаты удивительной остроты и нежности таяли во рту. А вино оказалось необыкновенного разлива. Оно было вином дружбы и радости и заставляло людей находить друг в друге новые, раньше незнаемые прекрасные качества, желать исполнения самых заветных, самых смелых мечтаний.

Тоня оглядывала стол. Все веселы, счастливы и бесконечно нравятся ей. Татьяна Борисовна! Никогда она не была такой… Говорит и двигается свободно, живо, лицо светлое. Как старательно она хозяйничает, всех угощает! Доктор Дубинский заставляет ее сесть, а Петя наливает ей вина… Как хорошо что и она радуется сегодня!

У Жени в глазах словно по свечечке зажжено… Ровное, теплое сияние. Михаил Максимович разговаривает с директором прииска, а рука его лежит на плече у дочери. Видно, каждую минуту ему нужно чувствовать Женю возле себя.

А какой Петр Петрович сегодня ясный! Вот к нему подходит Мохов, они чокаются. Андрей что-то горячо объясняет. Лиза накладывает на тарелку Анны Прохоровны всякой снеди, сама же смотрит на Андрея и не замечает, что на тарелке вырастает целая гора. Анна Прохоровна пугается:

- Побойся бога, безумная! Что я, крокодил или кто?

Мухамет-Нур объясняет ребятам, как он хотел бы, чтоб его братишка Митхат когда-нибудь стал похож на таких юношей, как Ила Рогальский или Толя Соколов.

- Правильно, Мухамет, - говорит Лиза. - И я хочу, чтобы наш Степа был таким, как они.

Она любовно смотрит на товарищей, а Мухамет, покрутив с сомнением головой, вежливо отвечает:

- Было бы хорошо, только… этот Степа, пожалуй, не сможет…

Тоня вдруг засмеялась, закинула назад голову и затрясла ею.

- Ты что? Что? - спросил, перегнувшись к ней через стол, Толя Соколов.

- Рада! - ответила она горячим шопотом. - Рада я, понимаешь?

Глаза Анатолия светились живым пониманием.

Она протянула ему бокал:

- Я тебя еще не поздравила. Ну… Желаю счастья!

- А я тебе… Большого-большого…

Они выпили, глядя в глаза друг другу.

Андрей Мохов пожелал произнести тост. Он долго молча смотрел на свой бокал, потом несколько раз повторил:

- Итак, товарищи…

- Ну, что же ты, Андрейчик? Смелее! - кричали ему.

- Нет, не могу! - решительно заявил Андрей. - Хотел сказать много, а на устах только одно: за Надежду Георгиевну!

Тост имел шумный успех. Торжественное «на устах» всем очень понравилось.

Удивил товарищей Ваня Пасынков. Он прочитал стихи, посвященные Сабуровой и совсем складные. Кончались они перефразированными некрасовскими словами:

Со всеми братски ты делилась Богатством сердца своего.

С последним тостом Надежды Георгиевны за молодежь все встали из - за стола, и выпускники устремились к Сабуровой. Лиза, повиснув у нее на шее, кричала:

- Мне всю жизнь, с первого класса, хотелось вас поцеловать, Надежда Георгиевна! Теперь я не школьница, я имею право. Почему Кольке Белову можно, а мне нельзя?

- Как с первого класса? - смеясь, возражала Сабурова. - Ты у меня тогда ведь не училась.

- Все равно! Я предчувствовала, что у меня будет такая учительница, как вы, и мечтала ее поцеловать!

Другие девушки с неодобрением поглядывали на Моргунову, но едва она отпустила Сабурову, начали проделывать то же самое, пока Татьяна Борисовна, решительно расставив руки не загородила директора школы:

- Товарищи, довольно! Дайте Надежде Георгиевне покой!

Перешли в зал. Из распахнутых окон тянуло теплой свежестью ночи. Под руками учительницы пения звенело старенькое школьное пианино. Тоне опять, как во время торжественного заседания и ужина, показалось, что наступает самый прекрасный час вечера.

«Павлик… И ты бы радовался сегодня, как я!» - подумалось ей.

Захотелось побыть одной, помечтать о том, что делал бы и говорил сегодня Павлик, но ребята вдруг зашумели, и музыка смолкла. Тоня увидела коренастого человека с глянцевиточерными волосами и множеством орденских ленточек на груди Окруженный молодежью, он входил в зал.