- И ничего нельзя сделать? - спрашивала она. - Ничего? Почему ты… Почему так получилось?

- От контузии, - коротко ответил Павел. - А сделать ничего нельзя. Всё перепробовали.

- Не может быть! - твердо ответила Тоня.

Она уже овладела собой и сидела неестественно выпрямившись, глядя не на Павла, а куда-то в сторону. Алеша подошел к ней и дернул за рукав. Он держал какую-то игрушку, видимо привезенную братом, и хотел похвастаться. Но эта догадка пришла к Тоне лишь после того, как малыш, встретив ее отчужденный взгляд, отошел.

- Батюшки! Дождь поливает, а сюда цельная бригада валит с прииска! - всплеснула руками тетя Даша. - Уж не к нам ли? Так и есть… Андрюха Мохов, Лариоша… Все твои товарищи, Павлушенька. Куда сажать-то их?

Она засуетилась, то придвигая к столу табуретки, то собирая посуду, и внезапно села, сказав:

- Ничего что-то не соображу. Ноги не держат… Ослабла.

- А ты посиди, отдохни, - спокойно ответил Павлик. - Свои люди идут, не стесняйся. Алеша, поди-ка сюда.

Он посадил брата на колени, словно хотел прикрыться им от дружеских объятий и расспросов. Алеша сейчас же вцепился в орден Красной Звезды, горевший на гимнастерке.

- Паша, друг! Где он, разбойник? Пашка, герой, здравствуй!

Ребята ввалились все сразу, мокрые, возбужденные. Лицо Павла дрогнуло, когда он услышал радостный гул добрых слов, девичьих восклицаний. Он быстро спустил Алешу на пол и встал.

Его окружили, обнимали, хлопали по плечам и спине, каждый тянул к себе, каждый восхищался орденом и тем, что Павел почти не переменился.

Когда наконец все немного успокоились и кое-как расселись на лавках, подоконниках и прямо на полу, Тоня увидала широкую и ясную улыбку Павла.

Тетя Даша попробовала жестами объяснить, что случилось с Павлом, но ребята замахали руками, и Тоня поняла: товарищи всё уже знают.

После первого порыва радости наступила неловкость. Гости старательно рассказывали о всех переменах в школе и на прииске, жалели, что Заварухин не приехал вчера и не был на выпускном вечере. Все пытались говорить беззаботно и весело, и в этом было что-то неестественное. Только Андрей Мохов неуклюже и простосердечно хотел заставить Павла разговориться:

- Ты все-таки объясни про себя… Как воевал…

- Воевал как все, - коротко отвечал Павлик. - Успеем еще, потом…

Он слушал товарищей внимательно, иногда сам задавал вопросы, но все понимали: то, что для них - живая, трепетная жизнь, для Павла - воспоминание.

Узнав об успехах Маврина, Павел оживился:

- А!.. Не подвел, значит, Санька, выровнялся.

Когда ему рассказали о медалистах, он попросил повторить их имена:

- Так кто и кто, говорите? Илларион и Тоня золотую получили? Ух ты!.. Ну, примите поздравления. И Толя Соколов? Он здесь, Анатолий?

- А как же, - отозвался Соколов.

- Ну, поздравляю! Молодец! А Лиза серебряную? Скажите, Лизавета-то! Что же тебя не слышно, Моргунова?

- Всю ночь трещала. Дай немножко и помолчать, - бойко ответила Лиза, а сама, закусив губу, отвернулась.

- Ну, а Женя Каганова где? - спросил Павел.

- Я здесь, Пашенька.

Женя подошла к Павлу, остановилась за его стулом и положила свои легкие руки на плечи другу.

- О! Рука, как была, тоненькая, - засмеялся Павел. - Ты, знать, так и осталась камышинкой?

- Ну, что ты, Паша!.. Я знаешь какая крупная теперь стала…

- Да уж крупна! Что говорить! Богатырь! - подхватили ребята.

Тетя Даша то внимательно слушала, то опускала голову, борясь с подступающими слезами. Андрей часто взглядывал на нее и, не вытерпев, спросил:

- Пашка, а честно говоря, неужели ты раньше сообщить не мог? Чтобы мать-то успокоить…

Павел потемнел:

- Ошибка вышла, Андрюша. Не хотел, чтобы чужой рукой написанное к ней пришло… Все думал, лучше станет - сам напишу. Да ведь я долго и без языка был после контузии.

- Ивановна! Дарья! - послышался с улицы старческий голос.

- Дедушка Ион! Дед Ион пришел! - закричал Алеша. - Павлик, слышишь? Это Ион! - теребил он брата.

- Слышу, слышу, - с усилием сказал Павел. - Помолчи, Алеша.

Дождь перестал, но на Ионе не было сухой нитки. Оставляя на полу широкие мокрые следы, старик подошел к Павлу, подержал его руки в своих руках, потрогал орден, волосы юноши, ощупал его со всех сторон, точно сам ничего не видел, но все хорошо знали, что маленькие мигающие глаза Иона видят зорко и верно.

- Паулык, а? - сказал Ион, отступая на шаг. - Ты сам, да? Долго, однако, тебя не было, Паулык. Будь здоров!

Он низко поклонился Павлу, затем Дарье Ивановне и ребятам, сел на пол в углу, вынул трубочку. Морщинистые руки его на этот раз очень долго насыпали в трубку табак.

Ребята примолкли, ожидая, что скажет Ион, но старик не начинал разговора. Это было не в его правилах.

- Где был, дедушка Ион? Что так промок? - спросила наконец Тоня.

Ион поднял голову.

- Пришел из лесу, мокрый весь. Хотел одёжу сушить, а старуха говорит: «Паулык приехал»… Все бросил, сюда побежал. Друга встретить - самое большое дело, однако!

- А что в тайге, Ион? - тихо спросил Павел.

- В тайге? - оживился старик. - Вот пойдем с тобой скоро…

Он вспомнил, что Павел ничего не увидит в тайге, и, вероятно, досадуя на себя, сильно затянулся табаком.

Тоня взглянула на Павла и ужаснулась страстной напряженности его лица. Должно быть, в воображении он уже бродил с Ионом по тайге, вдыхал ее запахи. Но Заварухин быстро справился с собой и спросил:

- Охота как?

- Заготовку пушнины я в прошлом году на сто шестьдесят процентов выполнил, - ответил Ион. - Слышь, Паулык? Пятнадцать лисиц и девять волков… А белка, однако, без счету ко мне шла.

- Значит, охотничья артель хорошо работает?

- Работаем ничего, - важно отозвался Ион, - по области третье место. Я теперь знатный охотник называюсь… А дождик-то сильный прошел… Это радость большая, верно, Дарья?

- Да, дождик в самый раз.

Снова наступило долгое молчание, пока тетя Даша не вскрикнула:

- Директорша школьная идет! Товарищ Сабурова!

…Надежда Георгиевна с нежностью обняла Павла:

- Вернулся, милый! Сколько же горя ты принес матери и друзьям… Но ты дома - и это самое главное.

Бывшие школьники облегченно вздохнули при появлении Сабуровой. Девушки переглянулись, и в их повеселевших глазах старая учительница прочла:

«Ну, Надежда Георгиевна здесь - теперь все будет хорошо!»

«Молоды, молоды… - подумала Сабурова. - С горем близко не сталкивались. Не знают, как держать себя с товарищем, у которого несчастье».

Ион собрался домой, обещав прийти вечером. После его ухода разговор стал общим.

- Вот словно и не уезжал никуда Паша, - сказал Таштыпаев. - Опять мы все вместе. Кажется, что Надежда Георгиевна сейчас начнет урок.

- Правда, Петя, - улыбнулась Сабурова. - Я так и жду, что ты мне сейчас скажешь, будто Пушкина звали Александр Степанович. Помнишь, был с тобой такой случай в восьмом классе?

- Это я тогда о Попове Александре Степановича под партой книжку читал и про него думал.

Старая учительница говорила весело и спокойно, словно не была взволнована встречей. Ей хотелось узнать, что сталось с ее учеником, открытым, простосердечным юношей. Когда она пришла, он просиял радостью, а теперь выглядит замкнутым и суховатым. Видно, для него, отгороженного от людей неверной, ненужной гордостью, это состояние стало привычным.

Умышленно ни о чем не расспрашивая, вспоминая различные школьные истории и стараясь втянуть в разговор Павла, Сабурова незаметно наблюдала за ним и его друзьями. Несомненно, каждому хочется одного: подойти к Павлу, взять его за руку и сказать: «Не горюй, Павлуша! Тяжело тебе, все понимаем. Но жизнь твоя, друг, не кончена». А он боится таких утешений…

Павел рассеянно слушал все, что говорилось вокруг него, а по временам оборачивался к сидевшей рядом Сабуровой, словно желая и не решаясь что-то сказать. Наконец он негромко вымолвил: