Анатолий вспоминал первую военную зиму в Ленинграде, с гордостью говорил себе, что и он перенес немало тяжелого, но этого его не успокаивало. На несколько дней он как бы стал Павлом; встречаясь с товарищами, говоря с матерью, любуясь спелым летним днем, чувствовал в себе томящую скованность, которую угадал в слепом. На Тоню ему было тяжело смотреть. Глаза у нее сделались какими-то удивленными, почти испуганными… Если сам Анатолий так живо чувствует несчастье Заварухина, то что же должна чувствовать она?

«Ведь я недавно сказал маме, что никогда не посмотрю на Тоню чужими глазами… Не будет ли мое молчаливое сочувствие отношением именно чужого, хоть и не враждебного человека?» - задавал он себе вопрос.

Зинаида Андреевна, обычно без слов понимавшая сына, была удивлена, когда раздумье Анатолия сменилось веселой озабоченностью. Он стал целыми днями пропадать у Петра Петровича и в школьной столярке.

Школу ремонтировали. Там стучали топоры и молотки, весело шуршали стружки. К «живому уголку» пристраивали две комнаты, все классы заново белили и красили. Петр Петрович руководил всеми работами. Часто в школе можно было видеть и бывших десятиклассников.

Сабурова, плохо переносившая жару, откладывала все дела на вечер. К вечеру она попросила прийти к себе и Новикову, которая обещала помочь ей закончить годовой отчет.

Молодая учительница пришла во-время и крикнула с порога:

- Надежда Георгиевна, посмотрите, что я вам принесла!

Татьяна Борисовна приподняла листья, закрывавшие берестяной, покрытый тонким узором туесок. Оттуда глянули крупные - одна к одной - ягоды.

- Вот прекрасно! Спасибо, Таня. Садись, чаю налью. Или с молоком будем есть?

- Лучше молока, если можно. Жарко!

Новикова сняла с головы белый платочек и села к столу. Две блестящие недлинные косички упали ей на спину. В ситцевом платье, в тапочках на босу ногу она была похожа на любую девушку с прииска. Запотевший от холодного молока стакан казался ослепительно белым в ее загорелых пальцах.

- Твои приятели принесли? - осведомилась Надежда Георгиевна, кивнув на ягоды. - Степа с Митхатом, поди?

- Сама набрала! - возбужденно воскликнула Новикова. - На горы ходила, в тайгу. Ничего подобного в жизни не видела! Какая мощь! Даже страшно немножко… Эти кедры могучие… точно подпирают небо. Его не всюду-то и увидишь в тайге… А на полянах, еланях этих, сколько ягод! Красным- красно! Мальчики сказали, что это лесная клубника…

Она допила молоко и, заглянув в крынку, умильно посмотрела на Сабурову.

- Да пей, пей сколько хочешь! - сказала Надежда Георгиевна, с удовольствием глядя на молодую учительницу.

- Я мигом. А потом начнем работать.

Они внимательно прочитали отчет, исправили неудачные выражения, поспорили, надо ли вводить описание всех форм работы с отстающими.

- Не сомневайтесь, Надежда Георгиевна, - говорила Новикова - это будет методическая статья. Она многим пригодится. Ведь ваш прошлогодний отчет, говорят, гулял по всем школам.

Когда работа была окончена, обе учительницы удивились, что уже стемнело и стало прохладней.

- Ну что же, идти домой? - спросила Новикова, всем своим видом показывая, что ей не хочется уходить.

- Посиди. Куда тебе спешить? Скоро ребята придут. Хотели сегодня заглянуть.

Розовато-серый сумрак вошел в комнату, смешал краски и сделал почти черным букет пестрых саранок в глиняном горшке.

- Надежда Георгиевна, можно?

- Ничего, что мы все сразу?

- Входите, входите, друзья! И Петр Петрович с вами? Какие новости?

Сабурова щелкнула выключателем. Комната осветилась, и саранки налились живой оранжевой краской.

- Надежда Георгиевна, мы сегодня документы в институты посылали!

- В добрый час! - серьезно сказала Сабурова. - У Заварухиных кто был?

- Я, - ответил Таштыпаев. - Заказ на первую партию корзин Паша получил. Начал уже.

- Это очень много значит для него, - тихо сказала Тоня, - только еще не все. Есть у меня кое-какие мысли, да не додуманы до конца.

- И ты что-то проектируешь, Тоня? - с интересом спросил Соколов.

- Договаривайте, друзья! - сказала Надежда Георгиевна. - Вам хочется, чтобы Заварухин кончил десятилетку?

- Да, да! - крикнула Лиза. - Только практически придумать не можем, как это сделать. Мы вот говорили между собой: ну, читать вслух учебники можно, чтобы он с голоса запоминал, а вот задачи объяснять как? Это уже труднее. Длинное уравнение в голове не удержишь…

- Но ничего другого, мне кажется, и предложить нельзя, - сказала Татьяна Борисовна.

- Напрасно вам так кажется, - буркнул Петр Петрович.

- Я вот о чем думала… - начала Тоня. - Писать слепым трудно. Я пробовала закрыть глаза и писать - неважно получается. У них буквы одна на другую налезают, и высоту трудно соразмерить. Надо сделать какие-то выпуклые линейки, чтобы карандаш доходил до границы и упирался… Между двумя такими линейками шла бы строчка… Как Николаю Островскому сделали…

- Вот-вот, верно, Кулагина! - сказал Петр Петрович и вынул изо рта трубку. - Ну, показывай, - обратился он к Соколову.

Толя достал из портфеля небольшую деревянную рамку с поперечными проволочными линейками и, торжествуя, показал товарищам:

- Видите? Сюда вкладывается лист бумаги, а проволочки держат строку. Я сначала деревянные рейки сделал, да мама сказала, что лучше из толстых ниток или проволоки. Они чуть отодвинутся, когда нужно написать «б», «д» или другую букву с хвостиком, и дадут хвостику место.

Рамка переходила из рук в руки.

- Как ты сообразил? - спросил Мохов.

- Это ведь не изобретение, - ответил Толя. - Взял «Как закалялась сталь», прочитал про транспарант корчагинский. Начал думать, как улучшить его… Сделал я прибор в столярке, дома вечером зачищал, а самому уже казалось, что это ерунда, ничему не поможет. А тут мама спрашивает: «Над чем мудришь?» Ну, я ей показал, она говорит: «Верно»…

Толя вспомнил, как при вопросе матери первым его движением было спрятать рамку. Эта простая деревянная вещица была результатом трудных и сложных чувств, о которых не хотелось говорить. И как он был доволен, что Зинаида Андреевна, ни о чем не расспрашивая, подробно обсудила с ним, что можно сделать еще.

- Теперь дальше, - сказал Анатолий. - Что у меня в кармане, по-вашему?

В кармане у Толи что-то сухонько постучало, и он извлек оттуда вырезанный из дерева маленький квадратный корень.

- Вот вам, товарищи, радикал. А такую фигурку не хотите? А вот такую?

И Соколов пошел выкладывать на стол плюсы, минусы, скобки, тройки, шестерки, нули, буквы. Все это было искусно вырезано, зачищено и отполировано. У ребят замелькало в глазах.

- Вот вам почти вся алгебра. А скоро будет готова и геометрия. Выточим и шары, и конусы, и треугольники. Все, что надо.

- Толька! Молодчинище! - закричал Илларион. - Ребята, вот как нам этот резчик по дереву помог, а?

- Погодите! - волновалась Лиза, оборачиваясь то к Петру Петровичу, то к Толе. - Сколько же их надо сделать? Ведь в задаче может восемь, а то и десять раз один и тот же знак встретиться.

- Делать - так делать не скупясь, - ответил Петр Петрович. - Начало положено. Теперь просим рабочих рук побольше. Что, Надежда Георгиевна? - обратился он к Сабуровой. - Спорили со мною, когда я токарный станочек привез? Говорили: «Не понадобится»!

- Целый мешок наделаем и Павлику притащим. Пусть разбирается, - решил Мохов.

- Э, нет! Мы ему пенальчик сделаем, - заявил Соколов. - Только не маленький, как обыкновенные пеналы, а большой, длинный. Разделим его на отделения и на крышке над каждым отделением вырежем тот знак, который там лежит. Он на ощупь будет узнавать, где что. Понятно?

Сабурова искренне любовалась Соколовым. Мягко блестели его глаза под тяжелыми ресницами, с четких губ не сходила улыбка, тонкое лицо дышало прекрасной молодой добротой и оживлением.

И не одна Надежда Георгиевна так тепло думала о Толе. С лаской и гордостью глядела на него Женя, а Тоня твердила про себя: