- Так ты слышал? Почему же не отвечал?

- Боялся, наверно… Я когда услыхал - Татьян Борисовна кричит, тогда отвечал, - сказал Митхат и вдруг заплакал.

- Ну, тише, успокойся. Ведь все уже прошло! - утешали его Новикова и Тоня.

А Петр Петрович сказал:

- Будет, будет тебе! Такой храбрец - и вдруг плачет. Ты скажи, зачем удочку сюда приволок? Воды ведь здесь нет.

- Степу кормить, - всхлипывая, отвечал Митхат. - На крючок хлеба сажал - бросал… Он ловил…

Тоня, не сдержавшись, захохотала, за ней Новикова и Петр Петрович. Митхат отнял ладони от лица и всхлипнул последний раз. В повеселевших глазах его еще стояли слезы, но тоненький добрый смех уже одолевал их.

Это веселье разбудило Моргунова. Бадейка закачалась, и Степа, грязный до неузнаваемости, высунулся из нее. Белые вихры его торчали во все стороны.

- Ой! Здравствуйте, Петр Петрович! Татьяна Борисовна, и вы здесь? - сказал он хрипло и вежливо. - А я слышу разговор и думаю, с кем тут Митхат?.. - Он помигал, окончательно просыпаясь, и встревожился: - Неужели вы нас искали? Тоня, а что дома? Беспокоятся мама и Лиза?

- А как ты думаешь? - сурово ответила Тоня. - Бессовестный! Попадет тебе и от мамы и от Лизы!

Степа огорчился.

- Я же не знал, что так получится, - пробормотал он. - Если бы тут спрыгнуть можно было… а то высоко!..

Неожиданно он взмахнул руками и скрылся. Дорога пришла в движение. Все быстрей и быстрей бадейка двигалась к вершине гольца.

- Поехал! - с облегчением сказал Митхат.

- Как он спал там, на холодной железине? - с тревогой молвила Тоня.

- А я пальтушку принес, на удочке ему закинул, - серьезно ответил Митхат.

«Какой ужас - дети! - с отчаянием думала Татьяна Борисовна. - Он, такой маленький, сумел заставить себя в темноте вернуться в глухое место, чтобы принести товарищу хлеба и эту их «пальтушку»… Он просидел всю ночь, борясь со своими страхами, проявил и храбрость и изобретательность, а отговорить Степу от дурацкой шалости не сумел, да и не счел, вероятно, нужным».

- Пойдемте навстречу Степе, - предложила Тоня. - Заодно старую шахту посмотрим. Она здесь недалеко, Лиственничка…

- Идите вы с Петром Петровичем, - сказала Новикова. - Мы с Митхатом вас здесь подождем.

Петр Петрович встал и зашагал в гору.

Они поднимались по неровной, заросшей блеклой травой дороге. Снова начался мрачный, неприветливый лес.

- Не так близко эта шахта, как вам показалось, - проворчал Петр Петрович.

Стали попадаться вырубленные участки, штабеля бревен и распиленных чурбаков. Впереди послышался громкий хохот. Тоня тоже засмеялась:

- Лесорубы Степу обнаружили. Идемте скорее!

Лес кончился, и они опять вышли на открытое место. Упругое крыло ветра мягко, но сильно обняло их.

На утоптанной площадке, несколько ниже вершины гольца, столпились парни и девушки. Они со смехом глядели на Степу.

- Ваш, что ли? - крикнула одна из девушек, увидев Тоню и Петра Петровича. - Хорош! Ничего не скажешь!

- Хоть вместо чучела на огород ставь! - подхватил рослый парень.

От людей, долго работавших в лесу, от свежих чурбаков и щепы, плотно устилавшей площадку, шел острый смолистый запах. Загорелые смеющиеся лица лесорубов, легкий утренний воздух - все показалось Тоне прекрасным.

Степа, видимо радуясь, что стоит наконец на твердой земле, не обнаруживал особенного смущения и сам смеялся. Однако, поймав строгий взгляд Петра Петровича, он заморгал и опустил голову.

- Иди-ка, брат, на расправу, - сочувственно сказал ему кряжистый чернобородый лесоруб. - Шутки это, однако, плохие… - добавил он серьезно. - Хорошо, что летом ты в такую переделку попал. А лет десять назад один умник зимой задумал прокатиться с гольца на прииск…

- Ну, и что? - со страхом спросил Степа.

- Что? Стала дорога - он и замерз. Утром ледышку с бадейки сняли… Ну, пошли, ребята!

Он ушел с товарищами в лес. На площадке осталось несколько парней, грузивших бадейки.

- Куда же ты, Тоня? - закричал Степа, видя, что девушка поднимается в гору.

- Выше нам надо подняться, - сказал Петр Петрович. - А ты, голубчик, помалкивай, тебе подумать есть над чем… Ну, Тоня, вот и Лиственничка!

Тоня жадно осматривалась кругом. У нее даже забилось сердце - так поразила ее пустынность, заброшенность места. Правда, невдалеке работают люди, но тут этого не чувствуешь. Голо и глухо. Повалился набок полусгнивший копер, ниже стоит угрюмая стена леса, склон гольца изрыт старыми шурфами. Ровной грядой сбегают вниз заросшие отвалы. А ведь когда-то здесь шла горячая работа! Спускались под землю горняки, скрипел ворот, поднимая добычу, богатая золотом руда уходила по подвесной дороге на прииск в дробилку… Какими счастливыми должны себя чувствовать те, кому удастся доказать, что в старой шахте есть золото!.. Что же, рано или поздно до Лиственнички доберутся. Может быть, Андрюша Мохов будет работать именно здесь.

- Знаете, как выяснить давность работ? - спросил Петр Петрович и указал на осину, выросшую на отвале: - Спилите дерево, определите его возраст по кольцам и прибавьте пять лет. После возникновения отвала деревья на нем прививаются не раньше чем через пять лет.

Тоня подошла к самой шахте. Колодец был завален землей, остался только узкий ход вроде лисьей норы, полузакрытый кривой березкой.

- Как грустно… Я никогда не думала, что это так грустно выглядит! - сказала Тоня.

- Да, брошенное производство, пожалуй, кажется еще печальнее, чем покинутое жилье, - согласился Петр Петрович.

Тоне вдруг почудилось, что за поваленным копром что - то шевельнулось, а Степа умоляюще сказал:

- Пойдемте отсюда! Невесело здесь как-то!

Где-то близко чокнула белка. Распустив свой пушистый парус, зверек перемахнул с вершины на вершину.

Начали спускаться. Татьяна Борисовна вела Митхата, Степа плелся сзади. Мальчики присмирели, а когда спустились в Мокрый Лог, уже освободившийся от тумана, Митхат сказал, глядя снизу вверх:

- Татьян Борисовна, а если Мухамет меня ругать будет, мы со Степой опять сюда уйдем. Тут и жить будем.

- Что ты еще выдумаешь! - со страхом сказала Новикова. - Пойдем скорее, милый, тебе спать нужно.

Но у Митхата ноги заплетались, и Петр Петрович взял его на руки. Усталые, они совещались, не обойти ли кругом Малиновую гору, когда вдалеке увидели Александра Матвеевича. Он всматривался, кто идет, приложив руку к глазам. Узнав товарищей, молодой учитель побежал навстречу и принял из рук Петра Петровича спящего мальчика.

От соседства с белой рубашкой Александра Матвеевича волосы и кротко смеженные ресницы Митхата казались еще черней.

- Спит, как будто сроду не озорничал, - сказала, очнувшись от раздумья, Тоня.

- Кулагиным письмо заказное! Распишитесь.

Письмоносец Дуся подала Варваре Степановне сквозь открытое окно толстую разносную книгу и огрызок карандаша.

- Иди-ка, Тоня, распишись, - позвала мать.

Тоня готовила корм для утят. Отставив чугунок с кашей, она вытерла руки и подошла к окну.

- Должно быть, важное вам извещение, Тонечка, - сказала Дуся, пряча в сумку свою книгу. - Конверт серьезный…

Тоня растерянно глянула на пакет: Кулагиной Антонине Николаевне… И печатная крупная надпись «Московский институт истории».

- От кого? Что же не откроешь? - спросила мать.

- Из института, - сквозь зубы ответила Тоня.

- Ну, читай, читай скорее! Чего стоишь, как неживая?..

Институт извещал, что Антонина Кулагина, окончившая с золотой медалью школу прииска Таежный, принята на первый курс и будет обеспечена общежитием.

Коротенький текст был давно прочитан, а Тоня все еще держала письмо в руках, словно не могла постичь его смысл. Принята! Она студентка! Вероятно, ее друзья не сегодня-завтра тоже получат извещения…

- Ну вот, дожили! - сказала Варвара Степановна. - Рада небось?

- Мама, я снесу корм утятам? - неожиданно спросила Тоня.