В чем заключается особая прелесть чувственного насилия для некоторых людей? Им нравится само ощущение власти над беззащитной жертвой. Особое удовольствие приносит агрессия по отношению к невинному и беззащитному существу. Насильника приводят в дьявольский восторг слезы, крики, страх жертвы. И он с упоением предается животной, первобытной страсти, действующей на его сознание. Для некоторых особое значение приобретает кровь жертвы, которая является своего рода знаком, что насильник не только поработил ее, но и разрушил целостность ее физической оболочки и тем самым проявил свою особую власть над ней.

Но и для жертвы не всегда действия насильника представляют собой разрушительную силу. Возможно, что само по себе чувственное насилие привело в действие скрытые механизмы в сознании жертвы. И в ней проснулось желание стать объектом именно такого чувственного, эротического влечения. То есть жертва не видит преступления в действиях насильника; напротив, она наслаждается властью над собой, над своим телом, разумом. И впоследствии может быть так, что «жертва» будет находить удовлетворение именно в такой страсти, являющейся неприемлемой для окружающих.

Иначе говоря, жертва изначально обладает склонностью к тому, чтобы подчиняться кому-то более сильному. А в процессе чувственного насилия задействованы все параметры, связанные с подобным восприятием. Как бы то ни было, но определенная часть населения воспринимает насильников не как преступников, а как людей, обладающих повышенным потенциалом силы и уверенности в себе. И никакие нравственные нормы не способны заставить их изменить свое мнение. Но в то же время и не каждая жертва воспринимается достойной сочувствия и сострадания. Напротив, считается, что она заслужила подобное отношение, а значит, ее не нужно жалеть.

Чувственное насилие может проявиться и как реакция протеста на определенные требования общества. Например, благовоспитанная семья будет шокирована, узнав, что кто-то из хороших знакомых предпочитает именно чувственное насилие. Разумеется, такого человека перестанут пускать на порог, с ним прекратят общение, всячески будут избегать и игнорировать.

Но такой факт может послужить и руководством к действию. Например, какой-то человек поддерживает видимость благополучия и воспитанности. Но при каждом удобном случае он нарушает нормы своего общества, к которому принадлежит и по праву рождения и по праву воспитания. Достаточно одного непредвиденного случая, чтобы человек, которому изначально свойственны атавистические склонности, вошел во вкус и стал сам искусственным образом создавать ситуации, в которых он может явить свою страсть.

При этом для общества насильник остается таким же благонравным членом общества, как и раньше; вернее, никто и не подозревает о его втором «Я», о его звериной натуре, способной вырваться в любой момент наружу. Он же, однажды познавший вкус чувственного насилия и получивший от этого максимум удовольствия, будет всеми фибрами души стремиться к повторению подобного удовольствия. И он наверняка найдет возможность для реализации своего чувственного влечения.

То есть, само по себе чувственное насилие уже будет восприниматься человеком как протест против законов общества, которые часто бывают лицемерными и лживыми. Но при всей их неискренности, законы призваны поддерживать порядок в обществе. Зато сам человек, склонный к насильственным действиям, спокойно нарушает эти законы и остается безнаказанным. Ведь он делает все возможное, чтобы окружающие ничего не узнали о его истинном поведении, так как иначе он рискует навлечь на себя большие неприятности.

Иначе говоря, преступник свободен как птица, и подобно птице же он не несет ответственности за свои поступки, хотя получает возможность полностью реализовать все свои низменные качества, которые есть в его натуре. Он – оборотень, который умеет менять свои лица и маски. Окружающим он кажется добропорядочным, может быть, несколько эгоистичным, но в общем-то нормальным. И только он сам и его безвинные жертвы знают, каков он на самом деле. В своих мечтах он видит себя господином, которому необходимы власть, кровь, страх тех, кто стоит ниже. И чтобы вновь и вновь ощутить это, он готов на все.

Религиозные люди считают, что, возможно, сам дьявол нашептывает на ухо насильникам зверские действия по отношению к беззащитной жертве. И именно властитель темного царства дарит преступнику такие яркие ощущения, рядом с которыми оказываются бессильны все радости мира. Ничто светлое, радостное не способно излечить загубленную душу насильника, вставшего на свой гибельный путь. Именно так происходит перерождение нормального, обыкновенного человека в маньяка, который своими преступлениями приводит в ужас всех окружающих.

У маньяков свое, совершенно особое видение мира. Ни один здравомыслящий человек не способен посмотреть на окружающих глазами маньяка, влезть в его душу, как бы он ни старался. Именно поэтому поведение человека, склонного к насильственным действиям, непонятно большинству людей. Возможно, он отводит себе особое место среди окружающих. Ему может казаться, что его истинное предназначение – нести окружающим страх и боль посредством реализации своей чувственной страсти. И никто его не в силах переубедить, потому что нормальные люди и люди с патологическими нарушениями психики мыслят совершенно разными категориями и словно бы говорят на разных языках.

Маньяк может находить особое удовольствие в истязании жертвы. То, что другим покажется отвратительным, для него будет представлять особую красоту и эстетику. Надо сказать, что иногда причиной подобного мировоззрения может послужить неправильное воспитание ребенка, когда ему с детства прививают мысль, что только сильный может править миром.

Если вдуматься в само выражение «править миром», то становится ясно, что далеко не каждый должен рассчитывать на подобную привилегию и, соответственно, стремиться к ней. Что может произойти, если человек, не имея никаких для того оснований, будет одержимо считать, что ему дано «править миром» и распоряжаться чьей-то судьбой? Очень часто этот гибельный путь и ведет к совершению преступлений на сексуальной почве. То есть, таким образом человек переступает барьер и начинает действовать как разрушитель, деструктор.

Разрушение устоев нормального, цивилизованного общества, которые создавались веками, происходит в один момент. После этого человек уже не может жить нормальной жизнью, даже если и захочет. Не случайно хищник, почуявший вкус крови, становится агрессивным, разъяренным и неуправляемым. И то же самое происходит с человеком, который однажды ощутил себя господином, повелителем испуганной, безвольной жертвы, видел страх в ее глазах, наслаждался ее беспомощностью, мог делать с ней все, что угодно. И неважно, что жертва изначально обладает такими же правами, что и насильник, неважно, что, возможно, она стоит на более высокой ступени нравственного и интеллектуального развития. Ей нет спасения и пощады от безжалостного, лишенного всякого намека на сочувствие субъекта.

А какое наслаждение обещает насильнику крик жертвы о пощаде! Потом он будет готов отдать все золото мира только ради того, чтобы снова ощутить свою власть, силу, господство. Разумеется, далеко не каждый обыватель сможет осознать то величие, которым обладает субъект в момент чувственного насилия. При этом последний, пусть даже ему грозит геенна огненная, все равно свершит свое жестокое деяние лишь ради одной минуты наслаждения гибелью безвинной жертвы.

Относительно выбора жертвы можно сказать следующее. Каждый субъект, склонный к проявлению чувственного насилия, выбирает для себя тот объект, который наиболее соответствует, по его мнению, роли жертвы. Например, некоторые выбирают себе в качестве жертвы зрелых замужних женщин. Это связано с тем, что эти женщины олицетворяют собой спокойный семейный уклад, счастливое материнство, нежность и заботу о детях. То есть, они олицетворяет собой все общечеловеческие ценности, которые попирает своим антиобщественным поведением человек, склонный к проявлению чувственного насилия. И в лице этой порядочной женщины он оскорбляет все хорошее, лучшее, что есть в человеке. Вполне возможно, что важен не только сам акт чувственного насилия, но и сопутствующее унижение жертвы.