— Трусишь?

— Ну, что ты! — усмехнулся Валент. — Просто не жажду быть революционером.

— Стало быть, всем доволен?

— Какое там! — ответил Валент. — Но я против того, чтобы лилась кровь и гибли люди. Верую, что всего можно добиться мирным путем. Всего, о чем ты говорил! Я таков и другим не буду, да и не хочу быть!

Поздним вечером Юло Митрон уединился в кузне брата. Раздул жар добела. Вытащил из кармана осколок метеорита и, подержав его на ладони, быстро сунул в раскаленный жар. И опять без устали раздувал, раздувал мехи, надсаживался и потел. Краем глаза следил за метеоритом в огне; заметив, что он раскалился, цепко ухватил кузнечными клещами. Вытащил, с минуту разглядывал, а потом принялся ковать. Мощно бил тяжелым молотом и опять обливался потом. Чуть погодя, когда железо остыло, он снова сунул его в жар, снова раздувал мехи и снова ковал. В оглушающем грохоте кто-то пальцем коснулся его спины. Он обомлел, мороз пробежал по коже. Бросил ковать, быстро оглянулся. В лицо ему склабился тесть, старый Павол Зроп.

— Эва ты где! — сказал он. — Ищу тебя…

— Горит разве?

— Матильда наказала!

— Чего ей?

— Опасается, не повредился ли ты умом…

— Я?

— Не я же! — ухмыльнулся старый Зроп. — И нынче куешь да куешь, а все без проку… Покажь!..

Старик вытянулся, пытаясь взглянуть на наковальню, но Юло загородил ее телом.

— Подите прочь! — с сердцем взревел он.

— И пойду! И скажу, что видел!

Повернувшись, тесть торопливо вышел.

— Целуйте меня все!.. — Юло прикусил губу, так и не договорив. С минуту стоял, пялился немо на дверь, за которой скрылся старик, а потом, строптиво дернув головой, снова начал ковать. С добрый час надсаживался — и выкованное опустил в воду. Вода зашипела, закипела. Спустя время Юло сунул руку в глубокое ведро, вытащил сжатый кулак и неторопливо разжал его — на ладони чернело маленькое железное сердце.

Юло Митрон спрятал сердце в карман, потушил лампу, унял огонь и покинул кузню. Тщательно запер ее. И зашагал по заснеженной тропе под месяцем и звездами с непокрытой головой. А в бараньей шапке нес железное метеоритовое сердце. В какую-то минуту ему показалось, что сердце это завыло, не то застонало. Но следом он как бы почувствовал его вселенский пульс. Он улыбнулся, смял папаху, прижал ее тесно к груди и зашагал бодрей и веселей.

Возле Кристининого дома у него у самого гулко забилось сердце. Он крепко сдавил то место, под которым оно гудело в груди. Подошел к светившемуся окошку: у стола за шитьем сутулилась Кристина. Он дважды обошел дом, пока собрался с духом. Затем, смело постучав, нажал дверную ручку. Дверь не поддалась. Задержав дыхание, он прислушался. Вскоре в сенях зашуршали легкие шаги и отозвался голос:

— Кто там?

— Я, Юло.

Надолго все как бы замерло. Вдруг звякнул засов, двери отворились.

— Можно? — спросил Юло Митрон.

Кристина не ответила, лишь схватила его за руку и потянула. Он сделал два шага. Она затворила за ним дверь и, пока он в сенях обметал бурки, подбежала к окну в занавесила его. Осталась стоять посреди горницы.

Юло подошел к ней с папахой в руке.

Улыбнулся и поклонился ей.

Улыбнувшись, поклонилась и она.

Юло запустил руку в папаху, а когда вытащил — на ладони чернело железное метеоритовое сердце.

— Это мне?! — охнула Кристина.

Он кивнул.

— Чем же я-то… тебя… — запнулась она.

Юло протянул ладонь еще ближе к ней, и сердце оказалось у самого лица женщины. Она подняла руки и потихоньку обвила пальцами железное сердечко. Рассмотрела его вблизи, понюхала, лизнула. Счастливо засмеялась и повисла всей тяжестью на шее у Юло.

— Дитя у нас будет, — шепнула ему в ухо.

Они расселись круг стола.

— Сядьте поближе! — сказал Само и выложил на стол ворох бумаг.

Слева от него примостилась мать, справа жена. Валент и Кристина сели напротив. Само зашуршал бумагами, но потом снова положил их перед собой. Откашлялся, встал и опять сел. Собрался вроде что-то сказать, но как-то копотливо и слишком робко отыскивал подходящие слова.

— Отец помер, надо с имуществом разобраться, — отозвался он наконец и обвел взглядом сидящих. — Если мать дозволяет и вы согласны, можем поделить немедля…

— Я ничего против не имею! — сказала Ружена.

— А вы двое? — обратился Само к брату и сестре.

— Не овдовей я так нежданно, — первой осмелилась Кристина, — все, может, было бы по-иному, и делиться не пришлось бы так скоро. Но что под силу одной женщине, да еще неимущей? Ясное дело, остался у меня после мужа домишко да клочок поля, да толку-то! Одну коровенку еле-еле на нем выпасаю… А поделимся, полегчает мне, глядишь, со временем и второй раз замуж выйду. Говорю, что думаю, без лукавства…

— Ан выбирай себе ровню! — вырвалось у матери. — А то ходят к тебе женатики!

— Ой, мама! — вскинулась Кристина. — Вы опять за свое?

— Да погодите вы! — прикрикнул на женщин Само.

За столом водворилась тишина, но тут вбежал в горницу мальчик Карол. Подскочил к матери, схватившись рукой за ее колено.

— Самко все врет, будто под кроватью дедушкин призрак бродит, — выпалил он одним духом.

— А ты поглядел? — спросил отец.

— Поглядел!

— Видел что?

— Одну темень!

— Ну вот, зачем же веришь, раз это неправда?

— А я и не верю!

— Вот так и брату скажи!

Мальчик несмело удалился, позабыв прикрыть за собой дверь. Само встал, подошел к дверям; а когда снова сел, Валент посмотрел ему прямо в глаза.

— Не стану скрывать, — начал он, — и мне бы в самую пору делиться… В Праге я привык кое-как сводить концы с концами, выдержал, хоть и не получал из дому каждый месяц увесистых посылок, как другие… С чего было вам посылать! Теперь факультет я окончил, стал работать, тут-то мне и пришлись бы кстати несколько грошей…

— Дело говоришь, все так! — подтвердил Самр. — Стало быть, ничего другого не остается, как делиться… Ежели вы согласны, то я возражать не стану. Самое справедливое — поделимся на четыре доли.

При этих словах Ружена встала и движением руки прервала сына. Все глядели, как она маленькими натруженными руками достала из потайного кармана юбки яичко и положила его на стол. Сильно крутанула. Яйцо несколько раз повернулось и стало — мать опять взяла его.

— Скорлупка на этом яйце, — заговорила она неторопливо и покатала яичко на ладони, — удерживает белок и желток вместе… Эта скорлупка, точно дом и двор, что объединяют семью воедино. Покамест жива буду, хотела бы, чтоб мы были дружные и чтоб в дружбе, любви и согласии было нам где встречаться. Потому оставляю за собой дом и двор. Остальное по порядку делите!

Она умолкла, и дети долго не произносили ни звука.

Само снова зашелестел на столе бумагами. Только минуту погодя они один за одним осмелились поднять голову, поглядеть друг на друга и на мать. Самова жена Мария лишь завздыхала.

— А что ты вздыхаешь, Марка? — спросила свекровь невестку.

— Я к тому только, — отозвалась невестка, — что дом-то намедни мы оправили: по два бревна под водостоком с каждой стороны сменили, дранок на кровлю купили две тыщи, да и за работу платили, вон аж задолжали… А ежели дом к вам отойдет, а значит, и вашим всем детям, надобно и этот долг разделить…

— Ты, Марьена, в это не вмешивайся! — оборвал Валент невестку.

— Как же это не вмешиваться — ведь долг-то нам выплачивать!

— Тебе и впрямь до этого дела нет, Марка, милая, — отозвалась и Кристина. — Вы в доме живете, не мы!

Она с вызовом взглянула на Валента — тот кивнул.

А Мария вдруг ни с чего расплакалась. Сперва начала потихоньку нюнить и утирать платком слезы.

Валента и Само женские слезы смутили, одна лишь Кристина будто их и не видела.

— Чтой-то ты такая жалостливая, душа моя, делимся-то мы или ты нас делить хочешь?!

— Не реви! — накинулся на жену и Само. — Кристина права, мы живем в доме, пусть и долг будет наш!