Все катится в пропасть. И в первую очередь ‒ души,

 А с ними и всё остальное, взращённое в мыслях.

 А что не продастся само ‒ кто-нибудь, да задушит,

 А что не забудется ‒ то потеряется в числах.

 И прежде великое слово покажется шумом,

 И прежде любимые вещи сереют от пыли.

 О чем мы вчера ужасались хотя бы подумать,

 То нас завлекло. И сегодня ‒ уже совершили.

Это была ночь разврата и безудержного пьянства. Разврата, по­тому что изменять Галине прямо у неё на глазах, да ещё и оскорблять её за то, что она старалась, из кожи лезла, чтобы сделать меня счастливой, плю­нуть ей в лицо, да ещё и послать на три буквы – это уже и развра­том не назо­вёшь, это натуральное скотство! Сейчас я это прекрасно понимаю, но в тот вечер я слишком много выпила и мне было на всех и на всё наплевать!

Притащив из бара ещё виски, я продолжила пить прямо из горлышка. Вика стала меня уго­варивать, пытаясь отобрать у меня бутылку, но я и её послала на три буквы. Тогда она по­бежала за Галиной и они уже вдвоём стали на меня «вли­ять», но чем больше они упрашивали меня остановиться, тем больше я распалялась.

‒ Ты, сука, сказала, что меня, «блядюгу поганую», видеть не мо­жешь, так я тебя лишаю этого неудобства! Я ухожу от тебя! Живи здесь одна себе в радость!

И я ушла. Ушла среди ночи в одном халате и тапочках.

Я шла через лес, в темноте натыкаясь на деревья, про­ди­ралась через кусты, а в голове стояли слова Галины – «блядюга поганая!». Злость и обида туманили мой рассу­док, но я шла напролом, сцепив зубы.  Наконец, вы­бившись из сил, я присела отдохнуть, перевести ды­хание, собраться с мыслями. По мне ползали какие-то жучки и букашки, кусали меня за ноги, забирались под халат.

Идиотка! Даже трусы не надела! ‒ зли­лась я на себя. ‒ Ну, ни­чего! Сейчас они бро­сятся меня искать, а когда найдут, будут просить прощения! Я, ко­нечно, вернусь домой, но с Галкой разговаривать не буду! ‒ успокаивала я себя. ‒ Но на улице становилось холодно, а меня никто не искал. Тогда меня охва­тила ещё большая злость и обида на Галину. Мою злость усиливали и мерзкие твари, иску­савшие мне всю зад­ницу и ужасный холод, пробравший до самих костей. Начиная осознавать всю безысходность своего положе­ния, я, как за­гнанный зверь, ломая кусты и раздвигая хлеставшие по лицу ветки деревьев, побрела напролом. Через час блуканий по тёмному лесу, я вышла, наконец, на шоссе.

Дорога была пустынна, ни одной машины, ни в ту, ни в другую сто­рону не было. Постояв на одном месте минут десять, я побрела в сто­рону го­рода. Ночная прохлада немного меня отрезвила, но я ужасно устала, и моё тело стало быстро слабеть.

Засыпая на ходу, я одиноко брела по ночному шоссе, как вдруг возле меня оста­нови­лась машина. Ну, вот и настало решение моего, слишком затянувшегося вопроса! ‒ подумала я, представив, как сейчас из машины выйдет пара здоровенных жло­бов и станут меня жестоко насиловать, а потом ещё и прикончат. Уж лучше бы сразу убили! ‒ обречённо подумала я. ‒ Сопротивляться я уже не могла, а кричать и звать на помощь, было бесполезно.

‒ Девушка! У Вас всё в порядке? ‒ услышала я мужской голос. ‒ Ночью одной хо­дить по трассе  опасно! Садитесь в машину, я подвезу Вас до города!

Открыв дверцу, я села в машину. Хоть тепло! – по­думала я и стала засыпать.

‒ Девушка, девушка! Вам куда? ‒ сквозь сон услышала я голос водителя. ‒ Господи, что с Вами? Может Вас в больницу отвезти?

‒ Не надо меня ни в какую больницу, я здесь выйду!

‒ Но куда же Вы пойдёте? Ведь ночь на дворе, транспорт не ходит! Скажите куда Вам ехать, я отвезу Вас прямо домой!

‒ Спасибо, но у меня нет с собой денег!

‒ Да плевать мне на деньги! Когда-нибудь отдадите!

‒ Тогда отвезите меня к маме!

* * *

‒ Господи, Лидочка, что случилось? ‒ испуганно вскрикнула мама, увидев меня на пороге своей квартиры. ‒ Вася! Иди быстрее сюда, к нам Ли­дочка, моя доченька пришла!

В прихожую вышел мужчина в семейных трусах, почесал затылок, взял меня под руку, проводил на кухню и усадил за кухонный стол, заставленный немытой посудой и пустыми кон­серв­ными банками.

Господи! Мама же никогда не пила! ‒ испуганно подумала я, увидев под столом гору пустых бутылок.  ‒ Что это ещё за Вася?

‒ Знакомься, это Василий Петрович! ‒ представила мне мама небри­того мужика, с сильным перегаром изо рта. ‒ У меня тут не прибрано, но ты не обращай внимания ‒ мы с Васенькой вчера посидели немного, я ещё ничего не убирала! ‒ смущённо попыталась она запахнуть халат, обнажавший её ноги, покрытые узловатыми синими венами.

За то время что мы не виделись, мама очень изменилась ‒ её красивое лицо заплыло, губы потрес­кались, взлохмаченные волосы давно не знали рас­чёски, а её груди беспомощно свисали под застиранной тканью.

‒ Ей надо похмелиться! – мудро изрёк Василий Петрович, почё­сывая небритое лицо и извлёк из-под стола бутылку водки.

Мама щедро сервировала стол рыбными консервами, кислой капу­стой и даже открыла баночку маслинок. После первой рюмки водки мне стало намного легче, в голове прояснилось, а по телу разлилось живительное тепло.

‒ Наливай, Василий Петрович, по второй! – оживилась мама.

И мы начали похмеляться. Похмелье незаметно перешло в пьянку, пьянка затянулась и у нас начался процесс неконтролируемого запоя. Дни и ночи пролетали как в тумане, а мы всё пили и пили. Когда водка заканчивалась Василий Петрович бегал в магазин и приносил ещё. Сколько дней это продолжалось ‒ не знаю. Когда я выруба­лась, засыпая прямо на ку­хонном диванчике, мне снились сны, больше похожие на кошмарный бред. Однажды мне приснилось, что я бегу через густой лес, а за мной го­нятся голодные, злые волки. Догнав меня, они рвут на мне одежду, царапают своими грязными, волоса­тыми лапами. Ожесточённо отбиваясь от них, я с ужасом понимала, что это никакие не волки ‒ это здоровенные мужики с сильным перега­ром, исходившим из их от­крытых вонючих пастей. Мужики пытаются меня изнасиловать, а стоящая невдалеке от нас Галка, со звериным оскалом на лице, снимает всё это на камеру.

‒ Ах ты тварь такая! – услышала я сквозь сон. ‒ Тебе своих кобелей мало так ты ещё и на мо­его Васеньку позарилась?

Я открыла глаза и Галка тут же превратилась в маму. Стоя надо мной с перекошенным от злости лицом она выкрикивала какие-то ругательства, а Василий Пет­рович, низко опустив голову, что-то сбивчиво ей объяснял.

Моё куценькое оде­яло сползло на пол, коротенький халатик сбился, во всей красе обнажив моё ничем не прикрытое тело. Плохо соображая, что происходит, я одёрнула ха­лат, и неожиданно почувствовала что-то липкое, размазанное у меня по всему животу и бёдрам. Пронзённая ужасной догадкой, я моментально пришла в себя. Вскочив с диванчика я обследовала себя, но слава Богу, между ног у меня всё было сухо! Посмотрев на притихшего Василия Петровича, я перевела взгляд на маму.

‒ Убирайся! ‒ заорала она на меня, брызгая слюной. ‒ Сама не живёшь и людям не даёшь! Пришла тут, моего Васеньку совращать. Лежишь, пизду свою бритую выставила ‒ ни стыда, ни со­вести нет! Вали на хер отсюда, шлюха бесстыжая!

Я с сочувствием посмотрела на маму, налила себе ста­кан водки, выпила залпом и ушла не попро­щавшись. На этот раз я ушла даже без тапочек. А на дворе уже была поздняя ночь.

Куда теперь идти? ‒ с содроганием думала я. ‒ Я, дура безмозглая, по своей глупости лишилась всего! У меня нет ни квартиры, ни машины, я практически го­лая и босая. У меня нет ни денег, ни даже паспорта! Телефон и кре­дитные карточки ‒ всё осталось у Галки. Я не могу себе даже пожрать купить!

 Умостившись на подокон­нике у окна на лестничной клетке, я ре­шила: ‒ ничего, подремаю до утра, а там видно будет!

Утро в аду

 Утро в аду. Начинается преображенье:

 В нас проникает язвительный ангельский смех...