[167]

рядно притупленными мечами. И вот среди них явился По, чей сверкающий клинок разил глубоко и беспощадно. Он вызывал страх, ненависть и восхищение.

Почти все произведения изящной словесности, на которые По писал рецензии в 1835-1836 годах, мир счел за благо забыть, чем и обрек на столь же безнадежное забвение труды их единственного талантливого критика. Это, впрочем, нисколько не умаляет их важности для своего времени. Книги, газетные и журнальные публикации, речи, стихи, которые По довелось прочесть в 30-е годы, помогли ему основательно изучить литературу того периода и приобрести необходимый профессиональному критику опыт. Исключая лишь Карлейля, время подтвердило его суждения.

Критический дар По коренился в сложнейшем сочетании свойств его личности и мировоззрения. Питая подлинное уважение к настоящей литературе, он был наделен, точно шестым чувством, способностью во многих случаях предвидеть участь литературных творений в борьбе с разрушительным временем. Ранее и постоянно продолжавшееся знакомство с европейскими периодическими изданиями придало истинную широту его взглядам. Образцом ему служили выдающиеся критики, писавшие для английских журналов, в особенности Маколей. Высокие художественные идеалы и приверженность к материалистической философия воспитали в нем отвращение к ханжеству; проведенная в среде провинциальной аристократии юность научила ненавидеть снобов - даже если они родом из Новой Англии. Литература была его главной, всепоглощающей страстью, и потому он не выносил дилетантов. Ему было нестерпимо сознавать, что литературная премия, при всей эфемерности такой награды, та премия, ради которой он голодал и работал как одержимый, может достаться бездарности, только и умеющей, что ловко раздувать в глазах публики свои жалкие успехи. Безвкусный сентиментализм, хотя и сам По не избежал его влияния, был главным фальшивым кумиром, который он стремился низвергнуть. Великий лирик и в прозе, и в поэзии, он не терпел поддельных чувств и безошибочно их распознавал. Ко всему этому примешивалась склонность к педантизму, становившаяся все более явной по мере того, как его колеблющаяся вера в здравость собственного ума требовала себе новых и новых тайных подтверждений. И наконец,

[168]

над всем и вся гордо царило его "я", ощущавшее себя вознесенным тем выше, чем глубже он унижал других. Этого человека обуревала почти безумная жажда славы - несовершенство, мало свойственное благородным умам.

Таковы были начала, союз которых породил По-критика. Вскоре в ответ на его бичующие статьи мистер Уайт начал получать протесты. Время от времени он и другие пытались увещевать По. Журналу грозило привлечение к суду за клевету, у него могли появиться враги - да, собственно, уже появились. На нового критика обратили внимание даже в Нью-Йорке. Но число подписчиков стремительно выросло с трехзначной до внушительной четырехзначной цифры. Почтенные коллеги по ремеслу наблюдали и перепечатывали, и круг читателей становился все шире и шире. Жалованье По, если не выросло так же резко, как популярность "Мессенджера", все же дошло постепенно до 15 долларов в неделю, помимо гонораров. Пока Вирджиния и Розали резвились во дворе у Макензи, перо молодого редактора вновь и вновь опускалось в смесь чернил и желчи, и написанные им строки производили действие быстрое и заметное.

Дела По пошли лучше, и в январе 1836 года он пишет Джону Кеннеди:

"Уважаемый Сэр!

Хотя я до сих пор не сообщил Вам о получении письма, присланного Вами несколько месяцев назад, содержащиеся в нем советы оказали на меня весьма большое влияние. С того дня я сражался с врагом мужественно и теперь, поверьте, доволен и счастлив во всех отношениях. Знаю, что Вы будете рады это слышать. Чувствую я себя лучше, чем когда-либо за последние несколько лет, ум мой всецело поглощен работой, денежные затруднения миновали без следа. У меня неплохие виды на успех - одним словом, все идет хорошо. Я никогда не забуду, кому в значительной мере обязан теперешним своим благополучием. Без Вашей своевременной помощи я рухнул бы под тяжестью испытаний. Мистер Уайт очень добр и, помимо моего жалованья в 520 долларов, щедро платит мне за дополнительную работу, так что зарабатываю я около 800 долларов год. Кроме того, я получаю от издателей все новые публикации. В следующем году, то есть когда начну работу над вторым годовым томом

[169]

журнала, жалованье мое должно быть повышено до 1000 долларов. Мои ричмондские друзья встретили меня с распростертыми объятиями, и известность моя растет - особенно на Юге. Сравните все это с совершенно плачевными обстоятельствами, в которых Вы нашли меня, и Вы поймете, сколь веские у меня причины быть благодарным Господу Богу и Вам...

Весьма искренне Ваш

Эдгар. А. По".

Рукопись "Рассказов Фолио клуба" по-прежнему находилась у "Кэри энд Ли" в Филадельфии и до сих пор не была напечатана. В феврале она была возвращена По, за исключением одного рассказа. Большинство оставшихся появилось позднее в "Мессенджере".

Теперь По написал в Нью-Йорк своему знакомому Дж. Полдингу, попросив его предложить сборник издательству "Харперс", что тот и сделал. Однако книгу отклонили, и в марте 1836 года Полдинг сообщает По:

"...Я сожалею о решении издательства, хотя и не возражал против него, ибо не хочу толкать их на предприятие, которое могло бы повлечь за собой убыток, и потому отнесся ко всему так, как отнесся бы, коснись дело меня самого..."

В другом письме к По, написанном две недели спустя, Полдинг подал ему интересную идею: "Полагаю, что Вам стоило бы попытаться, если позволяет время, написать повесть с продолжением..." Это подсказало По замысел "Повести о приключениях Артура Гордона Пима", которая вскоре начала печататься в "Мессенджере" и является единственным заметным художественным произведением, созданным По в Ричмонде.

Через некоторое время По снова венчался с Вирджинией. На этот раз церемония была публичной и состоялась в пансионе миссис Йаррингтон 16 мая 1836 года. Причины, побудившие По устроить повторное бракосочетание, сложны, но отнюдь не загадочны. Как мы видели, в сентябре 1835 года обряд был совершен тайно - главным образом потому, что родственники миссис Клемм противились замужеству Вирджинии. С тех пор все те же родственники постоянно помогали миссис Клемм деньгами, ибо в их глазах Эдгар по-прежнему оставался лишь ее племянником, великодушно согласившимся взять на себя заботы о благополучии тетки и двоюродной сестры. Разумеется, они