Mы переждали, пока пронесутся машины, затем перешли улицу.

— Как это вы устояли против столь модного искушения и не помчались на целину, в Сибирь — за славой? У вас нет тщеславия? — спросила Женя.

— Не знаю. Не задумывался об этом. По вашему, я должен уехать из своего города в Сибирь, а на мое место приедет и начнет разгуливать по моим улицам тот же сибиряк, пензенец или конотопец. Да, впрочем, улиц в Москве много, пусть разгуливают.

— В рубахах с попугаями и в узких брючках, — подсказала Женя с едва уловимой насмешкой.

— Каждый одевается и щеголяет согласно своему вкусу и, если хотите, своей глупости. Дурак не тот, кто признается, что он дурак, а тот, кто думает, что он чересчур умен. Навесит на грудь ярлык «я умен» и держится соответственно этому ярлыку. Смотреть на такого умника и смешно и тошно…

Мы медленно брели по Метростроевской. Улица все больше пустела. В переулках жизнь совсем замерла.

— Каждый человек. Женя, создает себя прежде всего сам в соответствии с задачами и целями, которые он перед собой поставил. И чем выше жизненные задачи, тем значительней поступки. Никто из моих родственников выше рабочего не поднимался. Так уж случилось. Отец надеялся на меня. Надежд его я не оправдал: после десятилетки провалился на экзаменах в институт. Взяли в армию. Вот вернулся. Хочу сделать еще одну попытку.

— Теперь вы на коне: производственный стаж или служба в армии сильнее всех баллов. — Я не мог уловить, осуждает это Женя или одобряет. — Ну и что? Поступите в институт, окончите. Ну, а дальше-то что, Алеша?

— Ничего. Просто будет больше возможностей для воплощения замыслов.

— А какие они, ваши замыслы, если не секрет? — спросила Женя.

— Не знаю. Я ничего не знаю. Время летит с такой сверхзвуковой скоростью, что едва успеваешь следить за ним. Время меняет облик Земли, облик мира, жизни. Сегодня мы одни, а завтра — совершенно другие, новые и более совершенные. Нужно не отстать от времени, нужно успеть что-то сделать. Возможно, я буду сменным мастером на стройке какой-нибудь колхозной птицефермы. Но может случиться, что стану и начальником строительства какого-то неведомого доныне города на земле. Города Солнца, о котором мечтал когда-то Фома Кампанелла. Не знаю. Женя. Но быть готовым ко всему необходимо.

Женя спросила:

— А в какой институт вы сдаете?

— В строительный.

Она приостановилась.

— Я там учусь.

— Вы? — Я оглядел ее с головы до ног: она годилась бы, ну, скажем, в стюардессы на международных авиалиниях; для строителя — слишком изящна.

— Представьте, — подтвердила Женя.

Я опять приблизился к пропасти — заглянул ей в глаза, темные и недвижные. Я осознал, что встреча наша не случайна.

Женя тронула меня за локоть и шагнула вперед.

— Сейчас поступают учиться туда, куда есть возможность попасть.

— У вас, должно быть, мощная была… возможность?

— Вот именно. Генеральская. — Мы рассмеялись, поняв друг друга.

— Как пойду на экзамен с таким синяком? Подумают, хулиган.

Женя бережно прикоснулась пальцами к моему глазу.

— Они так примитивно не подумают. Сейчас что-нибудь сообразим…

Через несколько минут она ввела меня в дежурную аптеку. В помещении было глухо и полутемно. За барьером одиноко сидел очень древний человек с выбеленными сединой, неживыми волосами и обрабатывал рецепты. Женя приблизилась к стеклянному окошечку.

Старичок молча и с сочувствием посмотрел на нее сквозь выпуклые очки.

— Нет ли у вас какой-нибудь примочки или мази?

— Где у вас боль? В пояснице, в коленках?

— Нам от ушибов что-нибудь, — сказала Женя тихо и покосилась на меня.

Аптекарь приподнял очки на лоб. Бледное, высушенное личико его оживилось понимающей улыбкой.

— У современных молодых людей кулаки намного крепче мыслей. К такому выводу пришел я к концу своей жизни. Практика. Одного не могу постигнуть: наука превосходит самое себя. Не кулаками же движется она, скажем, в космос. Очевидно, я допустил просчет в своих выкладках. Но возвращаться искать ошибку нет времени, не успею. Мой внук уверяет, что я отстал от жизни. Наверное, в этом есть логика. Он мальчик смышленый, талантливый. Между прочим, комсомолец. Аптечное окошечко, я вам скажу, не высокий пост для наблюдения жизни. Не с мечтой люди идут сюда, а с недугами, с ушибами. Я сейчас приготовлю компресс из бодяги.

Белый одуванчик головы его качнулся к двери. Старичок принес на блюдце серую пахучую массу.

— Поухаживайте, милая девушка, за своим кавалером. Наложите это на бинт, вот так, и — к ушибленному месту. Надеюсь, цвет лица изменится к лучшему…

Женя завязала мне глаз. Сразу стало легче, не столько от снадобья, сколько от ее пальцев, легко прикасавшихся к моему лицу, к волосам. Она отступила от меня на шаг и кивнула головой.

— Вы напоминаете адмирала Нельсона. Правда, доктор?

Белый пух на голове старичка шевельнулся, как от дуновения ветерка. Старичок тоже поддался обаянию девушки.

— От вас веет романтикой, Алеша.

— Бодягой, — поправил я и усмехнулся.

— Спасибо вам, доктор, — опять польстила старичку Женя. — До свидания…

Будьте счастливы, дети. — Аптекарь маленькими шажками пробежал к выходу, провожая нас.

Мы двинулись вдоль бульвара.

— Какой милый старикашка! — сказала Женя. — Сидит, что-то там составляет… Он так похож на одуванчик, что мне хотелось подуть на него. — И вдруг засмеялась, запрокинув голову. — Бодяга! Ужасно глупо и смешно!..

Женя развеселилась. Она вскакивала на пустые скамейки, кружилась, убегала далеко вперед, звала меня за собой. Я невольно заразился ее дурачеством. Вот она остановилась возле памятника Гоголю, церемонно поклонилась.

— Здравствуйте, Николай Васильевич! Много же вы доставили нам горьких хлопот: не терпелось убежать погулять, а тут надо было читать вашу скучную книжку «Мертвые души». Почему это все книжки, которые надо читать по обязанности, кажутся скучными?.. Учились в школе — не могли дождаться, когда закончим. А пришел конец — испугались: впереди одни беспокойства, нужно устраивать свою судьбу, думать о себе всерьез. А в школе было весело. Изобретали всяческие проделки, устраивали спектакли…

Я тоже вспомнил свою школу.

— В последний раз мы ставили «Горе от ума».

— Вы играли Чацкого?

— Да.

— А я — Софью.

Женя отбежала за скамейку и голосом слуги произнесла: «К вам Александр Андреич Чацкий!»

Я подлетел к Софье.

— «Чуть свет — уж на ногах, и я у ваших ног!»

В этом месте во время репетиций мы, «Чацкие», целовали девчонок, игравших Софью, в губы — со встречей! — приводя их в смущение и вызывая веселье ребят. Я и сейчас, дурачась, хотел так сделать. Но я забыл, что здесь не школа и передо мной — не одноклассница. Женя отвернула лицо.

— Это жульничество. — сказала она суховато. — У Грибоедова ремарка: «С жаром целует руку».

— У нас, наверно, была другая редакция комедии.

— Я не хочу играть по другой редакции.

Мы пересекли Арбатскую площадь, непривычно пустынную в этот поздний час. Одинокий, как бы забавляясь сам с собой, озорничая от скуки, метался в светофоре огонек, — то в одно окошко заглянет, то в другое. Беспрепятственно проносились редкие автомобили…

Минуту назад такая простая, общительная. Женя — я это сразу почувствовал — отдалилась от меня, точно одумалась, и замкнулась в свой мир. Шагала рядом молчаливая, строгая и чужая. Я угадывал, что в ней происходила какая-то борьба, она чему-то сопротивлялась. Возможно, мою выходку с поцелуем нашла неуместной и даже нахальной.

«Идиот! — ругал я себя. — Более бездарной шутки нельзя было придумать!»

На Суворовском бульваре Женя чуть было не упала, — споткнулась о камень или о корень. Села на скамейку и сняла босоножку.

— Ну, что это такое! — воскликнула она плачущим голосом. — Стоит только надеть хорошие туфли — непременно каблук отлетит. Как назло!

Я рад был случаю снова завоевать ее доверие.