— Ладно, запомню. — сказал я и невольно поежился. точно за ворот мне опустили кусок льда.

— Рисуется. — заметила Женя Вадиму, когда ребята от нас отошли. — Он все время рисуется, Аркадий твой.

— Он не рисуется. — сказал я.

Вадим пояснил с досадой:

— Просто у него есть определенность, свои суждения обо всем.

Нас всех троих сковывала неловкость — непринужденной простоты отношений не получалось. Я видел, что Вадиму не терпелось избавиться от меня и побежать вслед за приятелями. И я уже готов был оставить их. Но Женя, точно разгадав мое намерение, положила руку на сгиб моей руки — оперлась, чтобы поправить ремешок на босоножке. Задержала.

— Куда же мы все-таки пойдем? — спросил Вадим раздраженно.

— Пойдемте в цирк, — сказал я. — Люблю смотреть на ученое зверье.

Тонкая и снисходительная улыбка заиграла на румяных губах Вадима:

— Что и говорить! Зрелище для детей, солдат и нянек. Из детского возраста я вышел, в солдатах не ходил.

— Часть цирковых номеров я могу показать и здесь, — предложил я. — Могу разбежаться и сделать двойное сальто. Могу пройти на руках отсюда и до поэта. Хотите?

— Вы это сделаете без меня. Терять вечер в отделении милиции — перспектива не из веселых.

Я взглянул на Вадима и подумал: «Сейчас я выдам тебе сполна! Всю твою спесь собью».

— Тогда в Парк культуры и отдыха. На танцы!

Пиджак свалился с плеча Вадима.

Женя простодушно рассмеялась.

— Что ты все время усмехаешься, как дурочка! — процедил Вадим сквозь зубы. — Что нашла тут смешного?

— Просто я согласна идти в парк на танцы. Вот и обрадовалась.

— Счастливого пути! — Вадим повернулся и пошел в сторону памятника Маяковскому.

— Стой! — крикнула Женя. — Сейчас же вернись!

Вадим, задержавшись, взглянул на нее через плечо.

— Иди сюда!

— Не пойду.

Женя подбежала к нему. Он вполголоса выговорил;

— Мне надоели твои насмешки, твои намеки. Ты ведешь себя недостойно. Откуда этот парень взялся? Пусть он уйдет!

— Он не уйдет, — сказала Женя.

— Тогда уйду я.

— И ты не уйдешь.

— Уйду.

— Не уйдешь.

Вадим вскинул плечо, поправляя пиджак, и решительно зашагал прочь. Женя постояла немного, глядя ему вслед, затем вернулась ко мне. Она дышала часто и прерывисто.

— Пройдемся немного, — сказала она, не поднимая глаз.

Мы повернули за угол и направились вдоль улицы Горького.

— Алеша, вы злой? — спросила Женя; она взяла меня под руку.

— Нет, — сказал я.

— Зачем же вы так зло сказали Аркадию? Он даже растерялся в первую минуту. А я еще ни разу не видела, чтобы он когда-нибудь растерялся.

— Вы его пожалели?

— Нет, что вы!

— Я сказал не зло, но верно. Разве не так. Женя?

Она внимательно взглянула на меня.

— Видимо, так… Пойдемте на Пушкинскую площадь, постоим у фонтана.

В последние дни чувства и нервы мои вышли из повиновения.

Я не мог сладить с собой — надвигалась беда. Сама беда не страшна. С ней, столкнувшейся с тобой лицом к лицу, можно побороться, выстоять. Изматывает душу ее неясное предчувствие, ее крадущаяся во тьме поступь.

На экзаменах по математике, по физике и по сочинению я схватил тройки: волнение — плохой помощник разуму. Ох, тошно ходить по земле с такими отметками, все время ощущаешь свою ка-кую-то неполноценность, посредственность!..

Моей тревоге робко противостояла надежда: а вдруг пройду? Солдат ведь — не веское, но все же преимущество. А там уж постараюсь, наверстаю…

В тот день я проснулся рано. Долго лежал с закрытыми глазами, все время думал о Жене. Если суждено нам быть вместе, то я непременно буду учиться в институте…

Первой поднялась мать, зашуршала платьем, одеваясь. За перегородкой задребезжал будильник Семена. Лиза тяжело выступила со своей половины. Мать прошептала ей:

— Лежи, сама провожу. — И ушла готовить завтрак.

Вскоре вернулась, заплела косички Наде, дочке Ивана.

Семен затопал пудовыми ботинками. Из-за ширмы отец сказал ему;

— После работы никуда не заходи, прямо домой.

— Ладно.

— И ты, Иван. Слышишь? И ты, Татьяна.

— Куда же нам еще?

Иван с Татьяной, Надя и Семен вышли на кухню завтракать. Через некоторое время за ними захлопнулась входная дверь. Соседи тоже ушли на работу. Квартира опустела. Знакомый запах нагретых за ночь постелей держался в комнате.

В тишине мерно отстукивали стенные часы. Отец заворочался: должно быть, сел, потирая грудь, закашлялся. Мать, зайдя за ширму, проворчала:

— Вот ведь наказание — не лежится ему! Загремел… Не успел глаза продрать — тут же за папиросу! Дай парню поспать. Ляг. А я в магазин отойду.

— Купи, что я тебе велел, — попросил отец. — Хотя, постой, сам куплю. Ты пирог испеки.

Отец работать начал с тринадцати лет, привык вставать рано, и теперь ему невмоготу лежать на кровати. И вообще — жить без дела.

Я задремал… Очнулся от прикосновения материнской руки.

— Алешенька, вставай, сынок, завтрак готов…

Мы с отцом сели пить чай. Сколько я себя помню, отец никогда не нежничал со мной, редко целовал, редко баловал и наказывал главным образом за ложь. Но всегда в его окруженных припухшими морщинами глазах, когда он на меня смотрел, светилось столько мужской и какой-то гордой ласки, что у меня сладко сжималось сердце. Я всегда находил в этих усталых глазах и понимание и поддержку. Он любил меня. Однажды я слышал, как он сказал матери.

— Хороший у нас парень Алешка. Статный такой, сильный и, знаешь, не глупый. И честный… Спасибо тебе, Дуня, за него.

Мать удивилась:

— С чего это ты вдруг?

— Так как-то… Сам не знаю. Хорошо мне делается, когда я гляжу на него.

Сейчас за столом мы больше молчали или обменивались незначительными словами. Провожая меня, он лишь ободряюще кивнул: все обойдется, мол. И мне сразу стало как-то легче, я успокоился…

В институт пришел я рано — дверей еще не отпирали. Во дворе — неспокойная толчея. Мучительное ожидание выбелило лица молодых людей и девушек. Оживленность и вспышки смеха казались неестественными.

Меня подергали за рукав. Обернулся — Женя. Я скорее испугался, чем обрадовался.

— Почему вы здесь?

— Захотелось узнать, прошли вы или нет. Почему вы не позвонили? — Женя смотрела на меня требовательно и с укором.

— Настроение неважное, — ответил я.

— Вы же обещали… — Вдруг она улыбнулась и чуть-чуть вскинула голову. — Волнуетесь?

— Немного.

— Мужчине это не к лицу. Постойте тут. Я пойду разузнаю кое-что… — Она прошла сквозь толпу и скрылась за углом.

Я отодвинулся за колонну. Сложное чувство торжества и страха испытывал я в тот момент. Мысли то неслись вперед, увлекая меня в какие-то незнакомые мне, заманчивые дали, и в этих далях я видел рядом с собой Женю — пришла же она сюда, значит, думала, значит, беспокоилась, значит, я ей небезразличен. — то голова моя вдруг делалась пустой, я чувствовал себя одиноким, растерянным…

— Я была уверена больше, чем вы сами, — сказала Женя, вернувшись ко мне. — Сейчас вывесят списки. Я узнала у секретаря: Токарев есть.

Чувство радости перехватило дыхание. Я взял ее за хрупкие плечи. Если бы я смог что-либо произнести в тот момент, я сказал бы, что люблю ее до невозможности, всем моим существом.

— Идемте, — сказала Женя. — Делать здесь больше нечего. Идемте же!

— Подождем немного.

Двери наконец открыли, и все, кто был во дворе, повалили в здание.

Плотная толпа обступила списки. Я не стал пробиваться к доске.

— Посмотрите-ка там: Токарев, — попросил я небрежно, точно не все мое будущее зависело от этого вопроса, а так, какое-нибудь первенство по шахматам.

— Токарев Андрей Иванович, — ответили мне. — Есть!

— Алексей Иванович, — поправил я.

Щупленький парнишка о цыплячьей грудью, в массивных очках на крохотном, с кулачок, личике недоуменно возразил мне:

— Почему же Алексей? Андрей Иванович. Это я. Все верно.