Невольно она то и дело поворачивала голову налево. Именно там маячило его лицо, почти что рядом с ее щекой. Впрочем, она видела не столько лицо, сколько невыразимо прекрасную улыбку, ласково обращенную к ней. Но когда она начинала вглядываться, все исчезало. Нет, здесь ничто не поддавалось пристальному осмотру. Стоило ей отвернуться и поглядеть вперед, как лицо снова возникало у ее щеки.

Тот, кто шел рядом с нею, не произносил ни слова. Он только улыбался, но ей было довольно и этого. Этого было довольно, чтобы показать ей, что есть на свете кто-то, кто относится к ней с нежной любовью. Она явно ощущала его присутствие и могла убедиться в том, что он охраняет и оберегает ее. И под влиянием этого блаженного ощущения исчезло отчаянье, терзавшее ее душу после жестоких слов приемной матери.

Ингрид чувствовала, как снова возвращается к жизни. Она вправе жить, раз кто-то любит ее.

Так вот и случилось, что она вошла в кухню господского дома с ярким румянцем на щеках и сияющим блеском в глазах. Конечно, она была бледна и слаба, как былинка, но вместе с тем прекрасна, как только что распустившийся бутон.

Она все еще была как во сне и с трудом воспринимала окружающее, но было нечто, изумившее ее до такой степени, что почти пробудило от грез. У очага она увидела еще одну Анну Стину. Она стояла там, низенькая и коренастая, с большим квадратным лицом, точно такая же, как и та, первая Анна Стина. Вот только почему она такая нарядная, в белом чепце, завязанном лентами у подбородка, и в черном шелковом платье? В голове Ингрид все еще мутилось, и прошла целая вечность, прежде чем она сообразила, что это, должно быть, юнгфру[16] Става.

Она почувствовала на себе беспокойный взгляд Анны Стины и сделала над собой усилие, чтобы прийти в себя и поздороваться. Впрочем, теперь она больше не придавала значения ничему. Главное было то, что он явился к ней.

Рядом с кухней находилась крошечная комнатушка, занавешенная шторой с синими полосами. Их ввели в эту комнатку, и юнгфру Става подала им еду и кофе.

Матушка Стина не мешкая заговорила о цели их прихода. Она говорила долго, упомянула о том, каким доверием пользуется сестра у ее милости, госпожи советницы, которая даже позволяет ей по собственному выбору нанимать слуг в усадьбу. Юнгфру Става ничего не отвечала, но Ингрид перехватила ее красноречивый взгляд, который как бы говорил о том, что, по мнению домоправительницы, она навряд ли пользовалась бы у госпожи таким доверием, если бы нанимала прислугу вроде этой девушки.

Матушка Анна Стина принялась расхваливать Ингрид, уверяла, что она очень славная девушка. Прежде она служила в усадьбе пастора, но теперь, когда она повзрослела, ей захотелось поучиться чему-нибудь дельному, и Анна Стина решила отвести ее к той, от которой она сможет узнать больше, чем от кого бы то ни было.

Юнгфру Става и на это ничего не ответила. Но взгляд ее не мог скрыть удивления тем, что девушка, находившаяся в услужении в пасторской усадьбе, не нажила себе даже собственного платья и вынуждена была одолжить одежду у старой Анны Стины.

Старушка стала жаловаться на свою обездоленность. Она, мол, живет одиноко, в глухом лесу, заброшенная близкими, а вот эта девушка не раз прибегала и утром, и вечером проведать ее. И потому ей теперь хотелось бы отплатить девушке добром и устроить ее судьбу так, чтобы она осталась довольна.

Юнгфру Става выразила сожаление, что им пришлось ходить так далеко, чтобы пристроить девушку на место. Уж коли она так хороша, то почему не смогла наняться в прислуги в какой-нибудь усадьбе в родных краях?

Матушка Анна Стина поняла, что дело может сорваться, и возвысила голос:

— Ты, Става, весь твой век просидела тут в тепле и довольстве, а я между тем жила в большой нужде. Вспомни, что я до сего дня ни разу тебя ни о чем не просила. И вот теперь ты собираешься выставить меня отсюда, как попрошайку, от которой хотят отделаться куском хлеба!

Юнгфру Става слегка улыбнулась и сказала:

— Сестра Анна Стина, ты скрываешь от меня правду. Я сама родом из Рогланды и хотела бы знать, в какой крестьянской избе в этом приходе можно было отыскать такие глаза и такое личико.

Указав на Ингрид, она продолжала:

— То, что ты, Анна Стина, хочешь помочь девушке с таким личиком, мне понятно. Но мне непонятно, как ты могла подумать, будто твоя сестра Става совсем выжила из ума и ей можно плести небылицы.

Матушка Анна Стина до того растерялась, что не смогла вымолвить в ответ ни слова. Но Ингрид решила довериться юнгфру Ставе и без промедления начала рассказывать о себе своим тихим, мелодичным голосом.

Когда Ингрид обмолвилась о том, как она лежала в могиле и как пришел далекарлиец и спас ее, старая юнгфру Става вдруг густо покраснела и, чтобы скрыть это, поспешно опустила голову. Это длилось всего лишь какой-нибудь миг, но судя по всему, это был хороший признак, потому что после этого юнгфру Става заметно подобрела.

Вскоре она начала расспрашивать обо всем подробно, и прежде всего насчет помешанного. Она хотела знать, не боялась ли его Ингрид.

— О нет, он ни чуточки не опасен, — ответила Ингрид. — Да он и не совсем сумасшедший, он может продавать и покупать. Просто он сильно напуган.

Труднее всего было девушке рассказывать о словах, которые она услышала из уст приемной матери. Но хотя голос ее и задрожал от слез, она решила, что будет говорить обо всем без утайки.

Юнгфру Става приблизилась к ней, сдвинула с ее лба платок и заглянула ей в глаза. После этого она легонько потрепала девушку по щеке.

— Это можете пропустить, мамзель, если вам угодно. Мне нет надобности знать про это.

— Ну а теперь пусть моя сестра и мамзель Ингрид простят меня, — сказала она чуть погодя. — Мне пора нести кофе ее милости. Я скоро вернусь и тогда послушаю, что было дальше.

Когда же она возвратилась, то сообщила, что рассказала госпоже советнице о молодой девушке, которую живой положили в могилу. И ее госпожа пожелала увидеть эту девушку.

Их провели по лестнице в верхние покои и ввели в маленькую гостиную ее милости советницы.

Матушка Анна Стина до того оробела, что застыла на пороге этой богато убранной комнаты, но Ингрид ничуть не смутилась. Она подошла прямо к старой госпоже и взяла ее за руку. Она могла бы робеть перед другими, куда менее знатными господами, но здесь, в этом доме, она не испытывала робости. Она ощущала лишь бесконечное счастье, оттого что попала сюда.

— Так это и есть дружочек, которого хотели живьем закопать в могилу? — сказала советница, приветливо кивая девушке. — Может быть, дружочек будет так добр и расскажет мне свою историю? Я, видишь ли, целыми днями сижу здесь одна и ни о чем не знаю.

Ингрид снова начала свой рассказ. Но вскоре ее прервали. Ее милость поступила точно так же, как юнгфру Става. Она поднялась, подошла к Ингрид, сдвинула платок с ее лба и заглянула ей в глаза.

«Да, да, — произнесла про себя ее милость. — Я могу понять, отчего он повиновался этим глазам».

Впервые в жизни Ингрид удостоилась похвалы за свою храбрость. По мнению советницы, она оказалась храброй девушкой, если не побоялась довериться сумасшедшему.

Нет, она, конечно, боялась его, возразила Ингрид, но еще больше боялась она того, что люди застанут ее в таком виде. И к тому же он вовсе не опасен, он почти в здравом уме, и он такой добрый.

Ее милость спросила, как зовут этого человека, но этого Ингрид не знала. Она слышала лишь его прозвище — Козел. Ее милость продолжала выспрашивать, как он ведет себя, когда появляется с товаром. Не насмехаются ли над ним и не кажется ли Ингрид, что он, этот Козел, выглядит ужасно? Было немного странно слышать, как ее милость произносит это слово — Козел. Она выговаривала его с бесконечной горечью и между тем повторяла снова и снова.

Нет, Ингрид он не показался ужасным. И сама она никогда не насмехается над несчастными.

По мере того как Ингрид говорила, ее милость становилась все приветливее.