[Зигмунд фон Бибра].

38

Когда я увидел на афише Имя доктора Фауста, старого знакомого моей Аугсбург юности, с которым я и до сих пор с удовольствием встречаюсь, если удается 1781. повидать его без особых трудов, я вошел.

Общество, которое я застал там, оказалось много изысканней, чем я предполагал, и оно не скупилось на знаки высокого и милостивого одобрения.

Тому, у кого хорошая память и кто не забыл виденные еще в детстве старые импровизированные пьесы, занятно видеть, насколько разнообразны изменения, которым эти пьесы подвергаются при постановке, редко случается, что в двух разных местностях они полностью совпадают. Автор аугсбургского Фауста был, по-видимому, своего рода изобретателем, он включил в пьесу много сцен, каких я еще никогда не слыхал, хотя не раз смотрел эту вещь на подмостках многих дощатых театров. Особенно ярко запечатлелась в моей памяти одна, почти патетическая, сцена между Фаустом и купцом, автором которой мог бы быть Лудовичи {1}, этот Шекспир немецких "главных государственных действий".

Последнюю сцену автор captandae benevolentiae gratia {Ради благосклонности (публики) (лат.).} совершенно переиначил. После того как черт утащил доктора Фауста, он вознамерился утащить и Ганевурста. Тот пустился в переговоры. В конце концов черт спросил его:

"Ч. Откуда ты такой взялся?

"Г. Из Аугсбурга".

Тотчас черт выпустил его и удрал, а Гансвурст обратился к партеру со словами: "Вот видите, господа! Перед жителями Аугсбурга трепещет сам черт!".

Этим к великому удовольствию зрителей и закончилась, в сущности говоря, пьеса. Но к ней еще была прибавлена мораль в александрийских стихах.

[Из "Описания путешествия по Германии"

Фридриха Николаи].

39

В ту пору, когда на немецком театре царили импровизованные бурлески, 1792. когда "главные государственные действия" занимали место трагедий (т. е. в Верхней и Нижней Саксонии с конца прошлого столетия до 1737 года, а в южной Германии еще и позже; так, например, в 1746 году Общество Шуха играло в Майнце импровизированную пьесу о Фаусте; см. Театральный журнал для Германии, 1, 64; в Вене частично до 1769 года), история Фауста часто была темой трагического фарса, который имел успех у простонародья главным образом благодаря сценам, с чертями. Одна ария из этого фарса, ставшая затем народной песней, начиналась словами:

Фауст, о Фауст, настало время,

Фауст, пришел твой смертный час!

Точно так же в те времена, когда в немецких театрах постоянно ставились пантомимы, содержанием их нередко была история доктора Фауста. Еще 14, 16, 28 февраля и 15 мая 1770 года (в последний раз с пражскими добавлениями) общество Везера ставило в Лейпциге пантомиму, полную грубого шутовства, под названием "Доктор Фауст", в которой, говорят, балетмейстер с большой живостью изображал отчаяние Фауста.

Смотри: О Лейпцигском театре письма господину И. Ф. Леве в Poстоке. Дрезден. 1770 {1}."

[Зигмунд фон Бибра].

40

Древнейшую форму сохранила еще та пьеса, которую многие, в том числе и Берлин я, видели 40 лет тому назад здесь, в Берлине, и в Бресдавле в исполнении 1804. труппы, выступавшей здесь время от времени под именем "Шютц и Дрэер". Эта труппа, приезжавшая со своим "Касперле" из южной Германии; ставила много хороших старых вещей, рыцарский драмы, романтические переделки античных мифов, духовные драмы, сюжеты которых черпались из библии и легенд, а также исторические пьесы, как-то: "Рыцарь-разбойник", "Черный рыцарь". "Медея", "Алцеста", "Юдифь и Олоферн", "Аман и Эсфирь" (использованная Гете), "Блудный сын", "Генофефа", "Благородная девица Антония", "Мариана, или Женщина-разбойник", "Дон Жуан", "Траян и Домициан", "Кровавая" ночь в Эфиопии", "Фанни и Дерман" (английская повесть) и др.

Под конец единственным владельцем этого театра остался ныне тоже умерший Шютц. Он выступал здесь в 1807 году, рекомендуя себя как "бюргер и домовладелец города Потсдама", и превосходно исполнял роль слуги, постоянного участника всех пьес и героя специально ему посвященной пьесы "Касперле и его семья", а также роли главных героев Фауста, Дон Жуана и др.

Основным и самым притягательным спектаклем репертуара во всех случаях оставался "Доктор Фауст", всего лишь бледным отзвуком которого был ставившийся как его продолжение "Доктор Вагнер, его фамулус". Пьеса о Фаусте имела раньше и латинское название "Infelix Sapientia", которое в позднейших афишах исчезло.

Лежащая передо мной афиша от 12 ноября 1807 года гласит:

По неоднократному требованию публики:

ДОКТОР ФАУСТ

В четырех действиях

Участвующие персоны:

Фердинанд, герцог Пармский Восемь духов: Мефистофелес

Луиза, его супруга Ауэрхан

Люцинда, ее наперсница Мегера

Карлос, камердинер герцога Астрот

Иоганнес Фауст, доктор Полумавр

Иоганн Кристоф Вагнер, его фамулус Гарибах

Гений Асмодей

Касперле в образе странствующего слуги Вицлипуцли

Разные другие духи

Волшебные видения: 1. Голиаф и Давид. 2. Могучий Самсон. 3. Римлянка Лукреция. 4. Мудрый царь Соломон. 5. Ассирийский лагерь, где Юдифь отсекает голову Олоферну. 6. Елена Троянская.

Со многими новыми летательными машинами и превращениями.

По ходу действия Касперле представляет: 1. Странствующего слугу, 2. Слугу, нанятого доктором Фаустом, 3. Заклинателя бесов, 4. Путешественника, летающего по воздуху, 5. Ночного сторожа.

Касперле, не жалея сил, будет всячески потешать своих благодетелей.

[Фон дер Хаген].

41

Среди этих произведений следует назвать прежде всего "Фауста" Марло, гениальное творение, не только содержанию, но и форме которого, очевидно, следовали кукольные комедии. Возможно, что "Фауст" Марло послужил образцом и для других английских поэтов его времени при обработке того же сюжета. Эпизоды из таких пьес перешли затем в кукольные драмы. Такие английские комедии о Фаусте были, вероятно, впоследствии переведены на немецкий язык и разыгрывались так называемыми английскими комедиантами, которые к тому времени уже исполняли на немецких сценах лучшие произведения Шекспира. Мы имеем лишь скудные сведения о репертуаре этой труппы английских комедиантов; самые пьесы, никогда не появлявшиеся в печати, исчезли и сохранились, быть может, разве в захолустных театрах или в бродячих труппах низшего разряда. Так, вспоминаю, что дважды я сам видел жизнь Фауста в изображении этих артистических бродяг, и не в обработке новых поэтов, а, вероятно, по обрывкам старинных, давно забытых пьес. Первую из этих драм я видел двадцать пять лет тому назад в маленьком пригородном театре на так называемой Гамбургской горе, между Гамбургом и Альтоной. Вспоминаю, что вызванные заклинаниями черти появились все с головы до ног закутанные в серые простыни. На вопрос Фауста: "Мужчины вы или женщины?" они отвечали: "Мы бесполы". Фауст спрашивает затем, как они, собственно, выглядят под своим серым покровом, и они отвечают: "У нас нет облика, свойственного нам; по твоему желанию мы принимаем всякий облик, в каком ты хотел бы нас увидеть: мы всегда будем выглядеть как твои мысли". По заключении договора, где ему обещаны познание всех вещей и наслаждение всем, Фауст прежде всего спрашивает, как устроены небо и ад, и, получив требуемые сведения, он замечает, что, вероятно, на небе слишком холодно, а в аду слишком жарко; лучше всего климат, очевидно, на нашей любезной земле. Прекраснейших женщин этой любезной земли он завоевывает посредством магического кольца, придающего ему вид цветущего юноши, красоту и изящество, а также самый блестящий рыцарский наряд. После многих лет бесшабашной и распутной жизни он вступает в любовную связь с синьорой Лукрецией, самой знаменитой венецианской куртизанкой, но коварно покидает ее и уезжает на корабле в Афины, где дочь герцога влюбляется в него и хочет стать его женой. В отчаянии Лукреция обращается к силам преисподней за советом, как отомстить изменнику, и дьявол открывает ей, что все великолепие Фауста исчезнет вместе с кольцом, которое он носит на указательном пальце. Тогда синьора Лукреция в одежде паломника отправляется в Афины и является здесь ко двору в ту самую минуту, когда Фауст в брачном наряде собирается подать прекрасной принцессе руку, чтобы вести ее к алтарю. Но переодетая пилигримом мстительная женщина внезапно срывает у жениха с пальца кольцо, и тут же юношеское лицо Фауста превращается в морщинистое, старческое, с беззубым ртом, а бедный череп вместо золотистых кудрей обрамлен лишь скудными серебристыми прядями. Искрящийся великолепием пурпур спадает, точно увядшая зелень, с согбенного трясущегося тела, покрытого лишь грязными лохмотьями. Лишившийся своих чар чародей не замечает, как он изменился, или, вернее, что теперь его тело и платье обнаруживают действительное разрушение, которому они подвергались в течение двадцати лет, когда бесовский обман скрывал их под лживым великолепием от людских взоров; он не понимает, почему с отвращением отхлынула от него толпа придворных, почему принцесса восклицает: "Уберите с глаз моих этого старого попрошайку!". Но тут переодетая Лукреция злорадно подставляет ему зеркало, он со стыдом видит свой подлинный образ, и наглая челядь выбрасывает его за дверь, словно паршивую собаку.