Вот так и ходил он в город каждый день, туда и обратно, только бы убить время. А оно, это время, тянулось неимоверно медленно. Уже и весна пришла. Уже и деревья стали отцветать, а документов на отъезд все не было.

Но вот однажды в лагере появился городской комендантский патруль и забрал Павла так неожиданно и быстро, что не дал даже доварить обед, не дал даже попрощаться с Атанасом: тот как раз ушел в лес по дрова, не было и других жителей лагеря. А комендант насупился, смотрит волком. Отобрал у Павла шинель. Как же так? За нее ведь заплачены деньги? Нельзя. Это воинское имущество. Так и уехал Павло, ни с кем не распрощавшись.

Военный комендант известил, что прибыли документы на выезд, и под конвоем отвез Павла на вокзал. Там купили ему за его же деньги билет, и поезд помчался. Но куда? Оказалось, что везут его не в Анкару, на что рассчитывал Павло, а в противоположную сторону. Заброда бросился к часовым, к офицеру, но те только пожимали плечами, делая вид, что не понимают его. Привезли в город Сивас, в другой виалет, и сдали новому коменданту.

- Вы опоздали. Поезд ходит раз в две недели, - объяснил комендант.

- Я прошу вас связать меня с советским посольством, - настаивал Павло. - У меня нет денег на билет…

- Не могу… Запрещено.

- Как запрещено? Я же газеты оттуда получаю. Вот, прошу, - Павло вытащил из кармана «Правду».

- Не имею права разрешить.

- Тогда сами свяжитесь. В советском посольстве должны знать, где я сейчас нахожусь и куда меня везут! - разгневанно сказал Павло, уже не сдерживая себя. И сразу подумал: «Еще завезут куда-нибудь и скажут, что я убежал. Разве им трудно?»

- Не имеем санкции.

- Так известите свое начальство, пусть оно свяжется, - решительно требовал Павло.

Комендант пообещал.

- А деньги? На что я буду жить? - не отступал Павло.

- В долг. Я скажу владельцу отеля, - решил комендант.

И снова грязная харчевня, два жандарма на посту, зарешетченное окно. Жандармы носят есть в эту каморку, а на улицу не пускают.

И снова скрипят деревянные колеса. Муэдзин протяжно кричит на минарете, призывая правоверных к молитве. Голодные ишаки ревут под окном. И некому пожаловаться, некого выругать. Комендант сидит на станции. А часовые не пускают Павла даже за порог. Один сидит у двери, второй стоит в коридоре. Вот вам и Турция, нейтральная страна.

И так весь месяц. Невыносимо трудный месяц тревоги и надежд. В осколке зеркала, валявшемся на столе, Павло заметил, как все сильнее седеет его голова.

Когда посланец из комендатуры известил его, что пришли из посольства деньги и он может собираться дальше в путь-дорогу, Павло не поверил. И только получив деньги и рассчитавшись с владельцем отеля, купив железнодорожный билет через Эрзерум на Карс и усевшись в поезд, он убедился, что наконец вырвался отсюда, и чуть не заплакал от радости.

Но в Карсе новый комендант снова заявил:

- Ничего не знаю. Никаких документов на тебя нет…

Так и оборвалось все внутри, словно кто-то ударил острым ножом в сердце.

- Не имеете права. Я гражданин Советского Союза! - в отчаянии закричал Павло и ударил кулаком по столу.

Комендант съежился, вобрал голову в плечи.

- Ну, ну, - пригрозил он пальцем, - без агитации!

- Запросите Анкару! Какая тут агитация? - не унимался Павло.

- Тише. Я прошу вас, тише, - зашипел комендант. - Меня никто не извещал из Анкары…

- Так свяжитесь же с вашей Анкарой. Позвоните, запросите! - гремел Павло. - Что же вы стоите?..

Почувствовав близость границы и словно вдохнув аромат своей земли, Павло забыл, где находится. Ему казалось, что он где-то на родной станции за Купянском и спорит с этапным комендантом, который третью ночь не спал и оглох от бомбежки. Но оглянулся, увидел жандармов с погонами, которые привели его сюда, и тяжело опустился на скамью. И не спорил больше, не ругался, когда его снова отвели в комнату с решетками на окнах, заперли на засов тяжелую железную дверь.

Только через неделю ему разрешили ехать дальше. Анкара наконец ответила, что все его документы на выезд находятся у комиссара на границе. Поезд тронулся и на рассвете остановился перед самой границей. Конвоиры и все проводники вышли из вагонов и уселись на траве возле железнодорожной насыпи. Им переезжать границу не разрешалось… Паровоз свистнул и потянул пустые вагоны с одним-единственным пассажиром, военврачом 3 ранга Забродой, на ту сторону высокой металлической арки, которая служила воротами в желанный родной мир.

Павло никогда в своей жизни не говорил громких и красивых слов про любовь к Родине. И, только потеряв ее, понял, как глубоко и верно любит свою родную землю. И ему вдруг захотелось закричать на весь мир об этом, горячо, страстно, самыми красивыми и нежными словами. Но огляделся и сник. Вагон был пустой и чужой. Неприятно пахло карболкой, дешевым табаком и потом. И сразу пришла другая мысль, вспыхнула в горячей, затуманенной голове:

«Ну вот приеду сейчас, а они спросят, ровесники мои: «Где же ты так долго задержался? Где ты был в эти трудные для нас месяцы? Мы воевали, а ты варил суп…»

Поезд загудел и остановился. Павло глотнул густую слюну, встрепенулся и, чувствуя огонь в груди, сошел на каменный перрон. Не заметив пограничников, которые приближались к нему, он спрыгнул с перрона, бросился на зеленую траву, припал к ней грудью и стал целовать землю. Целовал и что-то горячо шептал. Плечи его конвульсивно вздрагивали, седые волосы рассыпались и запутались в высокой траве.

Командир чуть заметным жестом остановил пограничников, и те застыли у края платформы. Сам он не спеша направился к Павлу. Тот встал, вытянулся, плотно прижав руки к телу.

Командир подал ему руку, приветливо сказал:

- Приветствуем вас, капитан Заброда, с возвращением на родную землю.

- Спасибо, - еле слышно проговорил Павло, пожимая командиру руку обеими руками. - Спасибо…

- Вы в вагоне ничего не оставили? - показав глазами на поезд, спросил командир.

- Нет. Я весь перед вами, - весело и уже громко сказал Павло.

- Ну тогда пошли в столовую. Проголодались небось?

- Да, проголодался, - искренне признался Павло.

Уже идя по перрону, мимо белокаменной станции, на которой большими буквами было написано «Ленинакан», командир будто невзначай спросил:

- Ваши документы уже второй месяц как пришли к нам. Где это вы задержались?

- Там. Они долго меня не отпускали. Все крутили-вертели, - объяснил Павло.

- Они это могут. Знаем, - глухо заметил командир. - Ну, теперь все. Конец вашим страданиям…

- А вы разве знаете?

- Знаем. Там все сказано, в документах…

Павло вымылся в хорошо протопленной бане, надел чистое белье, впервые за долгие месяцы трудных скитаний сытно и вкусно пообедал. И только тогда вспомнил, что забыл в лагере обе верхние сорочки, которые купил ему советник в Йозгате. Они лежат под подушкой, и их возьмет Атанас. Это будет подарком ему от Павла.

Утром поезд умчал его дальше, в шумный Тбилиси. И он даже удивился тому, что впервые ехал один, без конвоя, без жандармов.

В общем, тесно набитом пассажирами вагоне было шумно, слышались возбужденные голоса, и Павло жадно прислушивался, словно вдыхал свежий горный воздух после длительного пребывания в душном, смрадном каземате. Все для него здесь было мило, дорого, словно пришло из далекого детства. Он хотел заговорить, но не решался, словно боялся нарушить этот чудесный сказочный сон. Кто-то с восхищением извещал, что этим летом ожидается небывалый урожай. Раненый пехотинец рассказывал о том, как они брали в плен фельдмаршала Паулюса. Матросы у окна забивали в домино «морского козла». Какой-то вихрастый ученик ремесленного училища бренчал на старой, перевязанной проволокой балалайке. За окнами плыли величественные горы, зеленые и веселые, совсем не такие, как там, под Йозгатом. Не было уже ни минаретов, ни отчаянного завывания муэдзинов, ни скрипучих колес, ни крика голодных ишаков.